Так вы говорите, он скоро приедет?
– Да, его вызвал Вильфор.
Похоже, что Вильфору так же не терпится выдать замуж мадемуазель Валентину, как Данглару мадемуазель Эжени.
Очевидно, иметь взрослую дочь – дело нелегкое; отца от этого лихорадит, и его пульс делает девяносто ударов в минуту до тех пор, покуда он от нее не избавится.
– Но господин д’Эпине, по-видимому, не похож на вас; он терпеливо переносит свое положение.
– Больше того, Франц принимает это всерьез: он носит белый галстук и уже говорит о своей семье.
К тому же он очень уважает Вильфоров.
– Вполне заслуженно, мне кажется?
– По-видимому, Вильфор всегда слыл человеком строгим, но справедливым.
– Слава богу, – сказал Монте-Кристо, – вот по крайней мере человек, о котором вы говорите не так, как о бедном Дангларе.
– Может быть, это потому, что я не должен жениться на его дочери, – ответил, смеясь, Альбер.
– Вы возмутительный фат, дорогой мой, – сказал Монте-Кристо.
– Я?
– Да, вы. Но возьмите сигару. – С удовольствием. А почему вы считаете меня фатом? – Да потому, что вы так яростно защищаетесь и бунтуете против женитьбы на мадемуазель Данглар.
А вы оставьте все идти своим чередом. Может быть, вовсе и не вы первый откажетесь от своего слова.
– Вот как! – сказал Альбер, широко открыв глаза.
– Да не запрягут же вас насильно, черт возьми! Но послушайте, виконт, – продолжал Монте-Кристо другим тоном, – вы всерьез хотели бы разрыва?
– Я дал бы за это сто тысяч франков.
– Ну так радуйтесь.
Данглар готов заплатить вдвое, чтобы добиться той же цели.
– Правда? Вот счастье! – сказал Альбер, по лицу которого все же пробежало легкое облачко. – Но, дорогой граф, стало быть, у Данглара есть для этого причина?
– Вот она, гордость и эгоизм!
Люди всегда так – по самолюбию ближнего готовы бить топором, а когда их собственное самолюбие уколют иголкой, они вопят.
– Да нет же! Но мне казалось, что Данглар…
– Должен быть в восторге от вас, да?
Но как известно, у Данглара плохой вкус, и он в еще большем восторге от другого…
– От кого же это? – Да я не знаю; наблюдайте, следите, ловите на лету намеки и обращайте все это себе на пользу.
– Так, понимаю.
Послушайте, моя мать… нет, вернее, мой отец хочет дать бал.
– Бал в это время года?
– Теперь в моде летние балы.
– Будь они не в моде, графине достаточно было бы пожелать, и они стали бы модными.
– Недурно сказано. Понимаете, это чисто парижские балы; те, кто остается на июль в Париже, – это настоящие парижане.
Вы не возьметесь передать приглашение господам Кавальканти?
– Когда будет бал?
– В субботу.
– К этому времени Кавальканти-отец уже уедет.
– Но Кавальканти-сын останется. Может быть, вы привезете его?
– Послушайте, виконт, я его совсем не знаю.
– Не знаете?
– Нет; я первый раз в жизни видел его дня четыре назад и совершенно за него не отвечаю.
– Но вы же принимаете его?
– Я – другое дело; мне его рекомендовал один почтенный аббат, который, может быть, сам был введен в заблуждение.
Если вы пригласите его сами – отлично, а мне это неудобно; если он вдруг женится на мадемуазель Данглар, вы обвините меня в происках и захотите со мной драться; наконец, я не знаю, буду ли я сам.
– Где?
– У вас на балу.
– А почему?
– Во-первых, потому что вы меня еще не пригласили.
– Я для этого и приехал, чтобы лично пригласить вас.
– О, это слишком любезно с вашей стороны. Но я, возможно, буду занят.