– Прошу вас, сударыня, – сказал Вильфор, невольно взволнованный до глубины души, – не давайте воли этим мрачным мыслям; вы будете жить с нами, жить долго, счастливая, любимая, почитаемая, и мы заставим вас забыть…
– Нет, нет, никогда! – прервала маркиза. – Когда возвращается господин д’Эпине?
– Мы ждем его с минуты на минуту.
– Хорошо.
Как только он приедет, скажите мне.
Надо скорее, скорее.
И я хочу видеть нотариуса. Я хочу быть уверенной, что все наше состояние перейдет к Валентине.
– Ах, бабушка, – прошептала Валентина, прикасаясь губами к пылающему лбу старухи, – я этого не вынесу!
Боже мой, вы вся горите. Надо звать не нотариуса, а доктора.
– Доктора? – сказала та, пожимая плечами. – Я не больна; я хочу пить, больше ничего.
– Что вы пьете, бабушка?
– Как всегда, оранжад, ты же знаешь. Стакан тут на столике; дай мне его.
Валентина налила оранжад из графина в стакан и передала бабушке с некоторым страхом, потому что до этого самого стакана, по словам маркизы, дотронулся призрак.
Маркиза сразу выпила все. Потом она откинулась на подушки, повторяя: – Нотариуса! Нотариуса!
Вильфор вышел из комнаты. Валентина села около бабушки.
Она, казалось, сама нуждалась в докторе, которого она советовала позвать маркизе.
Щеки ее пылали, она дышала быстро и прерывисто, пульс бился лихорадочно.
Бедная девушка думала о том, в каком отчаянии будет Максимилиан, когда узнает, что г-жа де Сен-Меран, вместо того чтобы стать его союзницей, действует, не зная его, как его злейший враг.
Валентина не раз думала о том, чтобы все сказать бабушке. Она не колебалась бы ни минуты, если бы Максимилиана Морреля звали Альбером де Морсером или Раулем де Шато-Рено. Но Моррель был плебей по происхождению, а Валентина знала, как презирает гордая маркиза де Сен-Меран людей неродовитых.
И всякий раз ее тайна, уже готовая сорваться с губ, оставалась у нее на сердце из-за грустной уверенности, что она выдала бы ее напрасно и что, едва эту тайну узнают отец и мачеха, всему настанет конец.
Так прошло около двух часов. Г-жа де Сен-Меран была погружена в беспокойный, лихорадочный сон.
Доложили о приходе нотариуса. Хотя об этом сообщили едва слышно, г-жа де Сен-Меран подняла голову с подушки.
– Нотариус? – сказала она. – Пусть войдет, пусть войдет!
Нотариус был у дверей; он вошел.
– Ступай, Валентина, – сказала г-жа де Сен-Меран, – оставь меня одну с этим господином.
– Но, бабушка…
– Ступай, ступай.
Валентина поцеловала бабушку в лоб и вышла, прижимая к глазам платок. За дверью она встретила камердинера, который сообщил ей, что в гостиной ждет доктор.
Валентина быстро сошла вниз.
Доктор, один из известнейших врачей того времени, был другом их семьи и очень любил Валентину, которую знал с пеленок.
У него была дочь почти одних лет с мадемуазель де Вильфор, но рожденная от чахоточной матери, и его жизнь проходила в непрерывной тревоге за эту девочку.
– Ах, дорогой господин д’Авриньи, – сказала Валентина, – мы так ждем вас!
Но скажите сначала, как поживают Мадлен и Антуанетт?
Мадлен была дочь доктора, а Антуанетт – его племянница.
Господин д’Авриньи грустно улыбнулся.
– Антуанетт прекрасно, – сказал он, – Мадлен сносно.
Но вы посылали за мной, дорогая?
Кто у вас болен? Не ваш отец и не госпожа де Вильфор, надеюсь?
А вы сами? Я уж вижу, ваши нервы не оставляют вас в покое. Но все же не думаю, чтобы я тут был нужен, – разве только чтобы посоветовать не слишком давать волю нашему воображению.
Валентина вспыхнула.
Д’Авриньи обладал почти чудодейственным даром все угадывать; он был из тех врачей, которые лечат физические боли моральным воздействием.
– Нет, – сказала она, – это бедная бабушка заболела.
Вы ведь знаете, какое у нас несчастье?
– Ничего не знаю, – сказал д’Авриньи.
– Это ужасно, – сказала Валентина, сдерживая рыдания. – Скончался мой дедушка.
– Маркиз де Сен-Меран?
– Да.
– Внезапно?
– От апоплексического удара.
– От апоплексического удара? – повторил доктор.