Я собрал все свои силы и все мужество, чтобы сдержаться.
Может быть, я побледнел, может быть, задрожал; но, во всяком случае, я продолжал улыбаться. Через пять минут я ушел. Я не слышал ни слова из всего, что говорилось за эти пять минут. Я был уничтожен.
– Бедный Максимилиан! – прошептала Валентина.
– И вот я здесь, Валентина.
Теперь ответьте мне, – моя жизнь и смерть зависят от вашего ответа.
Что вы думаете делать?
Валентина опустила голову; она была совершенно подавлена.
– Послушайте, – сказал Моррель, – ведь вы не в первый раз задумываетесь над тем, в какое положение мы попали; положение серьезное, тягостное, отчаянное. Думаю, что теперь не время предаваться бесплодной скорби; это годится для тех, кто согласен спокойно страдать и упиваться своими слезами.
Есть такие люди, и, вероятно, господь зачтет им на небесах их смирение на земле. Но кто чувствует в себе волю к борьбе, тот не теряет драгоценного времени и сразу отвечает судьбе ударом на удар.
Хотите вы бороться против злой судьбы, Валентина?
Отвечайте, я об этом и пришел спросить.
Валентина вздрогнула и с испугом посмотрела на Морреля.
Мысль поступить наперекор отцу, бабушке – словом, всей семье – ей и в голову не приходила.
– Что вы хотите сказать, Максимилиан? – спросила она. – Что вы называете борьбой?
Назовите это лучше кощунством!
Чтобы я нарушила приказание отца, волю умирающей бабушки?
Но это невозможно!
Моррель вздрогнул.
– У вас слишком благородное сердце, чтобы не понять меня, и вы так хорошо понимаете, милый Максимилиан, что вы молчите.
Мне бороться! Боже меня упаси! Нет, нет. Мне нужны все мои силы, чтобы бороться с собой и упиваться слезами, как вы говорите.
Но огорчать отца, омрачить последние минуты бабушки – никогда!
– Вы совершенно правы, – бесстрастно сказал Моррель.
– Как вы это говорите, боже мой! – воскликнула оскорбленная Валентина.
– Говорю, как человек, который восхищается вами, мадемуазель, – возразил Максимилиан.
– Мадемуазель! – воскликнула Валентина. – Мадемуазель!
Какой же вы эгоист! Вы видите, что я в отчаянии, и делаете вид, что не понимаете меня.
– Вы ошибаетесь, напротив, я вас прекрасно понимаю.
Вы не хотите противоречить господину де Вильфору, не хотите ослушаться маркизы, и завтра вы подпишете брачный договор, который свяжет вас с вашим мужем.
– Но разве я могу поступить иначе?
– Не стоит спрашивать об этом у меня, мадемуазель. Я плохой судья в этом деле, и мой эгоизм может меня ослепить, – отвечал Моррель; его глухой голос и сжатые кулаки говорили о все растущем раздражении.
– А что вы предложили бы мне, Моррель, если бы я могла принять ваше предложение?
Отвечайте же. Суть не в том, чтобы сказать:
«Вы делаете плохо». Надо дать совет – что же именно делать.
– Вы говорите серьезно, Валентина?
Вы хотите, чтобы я дал вам совет? – Конечно хочу, Максимилиан, и, если он будет хорош, я приму его. Вы же знаете, как вы мне дороги.
– Валентина, – сказал Моррель, отодвигая отставшую доску, – дайте мне руку в доказательство, что вы не сердитесь на мою вспышку. У меня голова кругом идет, и уже целый час меня одолевают самые сумасбродные мысли.
И если вы отвергнете мой совет…
– Но что же это за совет? – Вот, слушайте, Валентина. Валентина подняла глаза к небу и вздохнула.
– Я человек свободный, – продолжал Максимилиан, – я достаточно богат для нас двоих.
Я клянусь, что, пока вы не станете моей женой, мои губы не прикоснутся к вашему челу.
– Мне страшно, – сказала Валентина.
– Бежим со мной, – продолжал Моррель, – я отвезу вас к моей сестре, она достойна быть вашей сестрой.
Мы уедем в Алжир, в Англию или в Америку, или, если хотите, скроемся где-нибудь в провинции и будем жить там, пока наши друзья не сломят сопротивление вашей семьи.
Валентина покачала головой.
– Я так и думала, Максимилиан, – сказала она. – Это совет безумца, и я буду еще безумнее вас, если не остановлю вас сейчас одним словом: невозможно.
– И вы примете свою долю, покоритесь судьбе и даже не попытаетесь бороться с ней? – сказал Моррель, снова помрачнев.
– Да, хотя бы это убило меня!
– Ну что же, Валентина, – сказал Максимилиан, – повторяю, вы совершенно правы.
В самом деле я безумец, а вы доказали мне, что страсть ослепляет самые уравновешенные умы.
Спасибо вам за то, что вы рассуждаете бесстрастно.