Поверьте, возможен только какой-нибудь из двух выходов, которые я предложил, – простите мне такую самоуверенность. Скажите мне, который из них вы предпочитаете?
Разрешите ли вы мадемуазель Валентине довериться моей честности?
– Нет.
– Предпочитаете ли вы, чтобы я отправился к господину д’Эпине?
– Нет.
– Но, господи, кто же тогда окажет нам помощь, которой мы просим у неба? В глазах старика мелькнула улыбка, как бывало всякий раз, когда ему говорили о небе. Старый якобинец все еще был атеистом. – Счастливый случай? – продолжал Моррель.
– Нет.
– Вы? – Да. – Вы?
– Да, – повторил старик.
– Вы хорошо понимаете, о чем я спрашиваю, сударь?
Простите мою настойчивость, но от вашего ответа зависит моя жизнь: наше спасение придет от вас?
– Да.
– Вы в этом уверены?
– Да.
– Вы ручаетесь? – Да. И во взгляде, утверждавшем это, было столько твердости, что нельзя было сомневаться в воле, если не во власти.
– О, благодарю вас, тысячу раз благодарю!
Но, сударь, если только бог чудом не вернет вам речь и движение, каким образом сможете вы, прикованный к этому креслу, немой и неподвижный, воспротивиться этому браку?
Улыбка осветила лицо старика, странная улыбка глаз на этом неподвижном лице.
– Так, значит, я должен ждать? – спросил Моррель.
– Да.
– А договор?
Глаза снова улыбнулись.
– Неужели вы хотите сказать, что он не будет подписан?
– Да, – показал Нуартье.
– Так, значит, договор даже не будет подписан! – воскликнул Моррель. – О, простите меня!
Ведь можно сомневаться, когда тебе объявляют об огромном счастье: договор не будет подписан?
– Нет, – ответил паралитик.
Несмотря на это, Моррель все еще не верил.
Это обещание беспомощного старика было так странно, что его можно было приписать не силе воли, а телесной немощи: разве не естественно, что безумный, не ведающий своего безумия, уверяет, будто может выполнить то, что превосходит его силы?
Слабый толкует о неимоверных тяжестях, которые он поднимает, робкий – о великанах, которых он побеждает, бедняк – о сокровищах, которыми он владеет, самый ничтожный поселянин в своей гордыне мнит себя Юпитером.
Понял ли Нуартье колебания Морреля, или не совсем поверил высказанной им покорности, но только он пристально посмотрел на него.
– Что вы хотите, сударь? – спросил Моррель. – Чтобы я еще раз пообещал вам ничего не предпринимать?
Взор Нуартье оставался твердым и неподвижным, как бы говоря, что этого ему недостаточно; потом этот взгляд скользнул с лица на руку.
– Вы хотите, чтобы я поклялся? – спросил Максимилиан.
– Да, – так же торжественно показал паралитик, – я этого хочу.
Моррель понял, что старик придает большое значение этой клятве.
Он протянул руку.
– Клянусь честью, – сказал он, – что прежде, чем предпринять что-либо против господина д’Эпине, я подожду вашего решения.
– Хорошо, – показал глазами старик.
– А теперь, сударь, – спросил Моррель, – вы желаете, чтобы я удалился?
– Да.
– Не повидавшись с мадемуазель Валентиной?
– Да.
Моррель поклонился в знак послушания.
– А теперь, – сказал он, – разрешите вашему сыну поцеловать вас, как вас поцеловала дочь?
Нельзя было ошибиться в выражении глаз Нуартье.
Моррель прикоснулся губами ко лбу старика в том самом месте, которого незадолго перед тем коснулись губы Валентины.
Потом он еще раз поклонился старику и вышел.
На площадке он встретил старого слугу, предупрежденного Валентиной, тот ждал Морреля и провел его по извилистому темному коридору к маленькой двери, выходящей в сад.
Очутившись в саду, Моррель добрался до ворот; хватаясь за ветви растущего рядом дерева, он в один миг вскарабкался на ограду и через секунду спустился по своей лестнице в огород с люцерной, где его ждал кабриолет.