– Положим, сто двадцать, – добавил Альбер, улыбаясь. – Какой я щедрый, правда, матушка?
– А ты, бедный мальчик?
– Я? Вы же видите, я оставил себе восемьдесят франков.
Молодой человек не нуждается в стольких удобствах; к тому же опытный путешественник.
– В собственной карете и с лакеем.
– Всеми способами, матушка.
– Хорошо, – сказала Мерседес, – но где взять двести франков?
– Вот они, а вот и еще двести.
Я продал часы за сто франков и брелоки за триста.
Подумайте только! Брелоки оказались втрое дороже часов.
Старая история: излишества всегда стоят дороже всего!
Теперь мы богаты: вместо ста четырнадцати франков, которые вам нужны на дорогу, у вас двести пятьдесят.
– Но здесь тоже нужно заплатить?
– Тридцать франков, но я их плачу из моих ста пятидесяти. Это решено. И так как мне, в сущности, нужно на дорогу только восемьдесят франков, то я просто утопаю в роскоши.
Но это еще не все.
Что вы на это скажете, матушка?
И Альбер вынул из записной книжечки с золотой застежкой – давняя прихоть, или, быть может, нежное воспоминание об одной из таинственных незнакомок под вуалью, что стучались у маленькой двери, – Альбер вынул из записной книжки тысячефранковый билет.
– Что это? – спросила Мерседес.
– Тысяча франков, матушка. Самая настоящая.
– Но откуда они у тебя?
– Выслушайте меня, матушка, и не волнуйтесь.
И Альбер, подойдя к матери, поцеловал ее в обе щеки, потом отстранился и поглядел на нее.
– Вы даже не знаете, матушка, какая вы красавица! – произнес он с глубоким чувством сыновней любви. – Вы самая прекрасная, самая благородная женщина на свете!
– Дорогой мальчик! – сказала Мерседес, тщетно стараясь удержать слезу, повисшую у нее на ресницах.
– Честное слово, вам оставалось только стать несчастной, чтобы моя любовь превратилась в обожание.
– Я не несчастна, пока у меня есть сын, – сказала Мерседес, – и не буду несчастной, пока он со мной.
– Да, – сказал Альбер, – но в том-то и дело.
Вы помните, что мы решили?
– Разве мы решили что-нибудь? – спросила Мерседес.
– Да, мы решили, что вы поселитесь в Марселе, а я уеду в Африку, где вместо имени, от которого я отказался, я заслужу имя, которое я принял.
Мерседес вздохнула.
– Со вчерашнего дня я зачислен в спаги, – добавил Альбер, пристыженно опуская глаза, ибо он сам не знал, сколько доблести было в его унижении, – я решил, что мое тело принадлежит мне и что я могу его продать; со вчерашнего дня я заменяю другого.
Я, что называется, продался, и притом, – добавил он, пытаясь улыбнуться, – по-моему, дороже, чем я стою: за две тысячи франков.
– И эта тысяча? – сказала, вздрогнув, Мерседес.
– Это половина суммы; остальное я получу через год.
Мерседес подняла глаза к небу с выражением, которого никакие слова не могли бы передать, и две слезы медленно скатились по ее щекам.
– Цена его крови! – прошептала она.
– Да, если меня убьют, – сказал, смеясь, Альбер. – Но уверяю вас, матушка, что я намерен яростно защищать свою жизнь; никогда еще мне так не хотелось жить, как теперь.
– Боже мой! – вздохнула Мерседес.
– И потом, почему вы думаете, что я буду убит?
Разве Ламорсьер, этот южный Ней, убит?
Разве Шангарнье убит?
Разве Бедо убит?
Разве Моррель, которого мы знаем, убит?
Подумайте, как вы обрадуетесь, матушка, когда я к вам явлюсь в расшитом мундире!
Имейте в виду, я рассчитываю быть неотразимым в этой форме, я выбрал полк спаги из чистого щегольства.
Мерседес вздохнула, пытаясь все же улыбнуться: эта святая женщина терзалась тем, что ее сын принял на себя всю тяжесть жертвы.
– Итак, матушка, – продолжал Альбер, – у вас уже есть верных четыре с лишним тысячи франков; на эти четыре тысячи вы будете жить безбедно два года.
– Ты думаешь? – сказала Мерседес.
Эти слова вырвались у нее с такой неподдельной болью, что их истинный смысл не ускользнул от Альбера; сердце его сжалось, и он нежно взял руку матери в свою.