– Я пришла узнать у вас, мой друг, – продолжала баронесса, – что ждет этого самозванца.
– Самозванца? – повторил Вильфор. – Я вижу, сударыня, вы, как нарочно, то преуменьшаете, то преувеличиваете.
Андреа Кавальканти, или вернее, Бенедетто – самозванец? Вы ошибаетесь, сударыня: Бенедетто – самый настоящий убийца.
– Сударь, я не спорю против вашей поправки; но чем суровее вы покараете этого несчастного, тем тяжелее это отзовется на нашей семье.
Забудьте о нем ненадолго, не преследуйте его, дайте ему бежать.
– Поздно, сударыня, я уже отдал приказ.
– В таком случае, если его арестуют… Вы думаете, его арестуют?
– Я надеюсь.
– Если его арестуют (а я слышу со всех сторон, что тюрьмы переполнены), оставьте его в тюрьме. Королевский прокурор покачал головой.
– Хотя бы до тех пор, пока моя дочь не выйдет замуж! – воскликнула баронесса.
– Невозможно, сударыня; правосудие имеет свой порядок.
– Даже для меня? – сказала баронесса полушутя, полусерьезно.
– Для всех, – ответил Вильфор, – и для меня, как для других.
– Да… – сказала баронесса, не поясняя словами той мысли, которая вызвала это восклицание.
Вильфор посмотрел на нее своим испытующим взглядом.
– Я знаю, что вы хотите сказать, – продолжал он, – вы намекаете на распространившиеся по городу ужасные слухи, что смерть, которая вот уже третий месяц облекает в траур мой дом, смерть, от которой чудом спаслась Валентина, – не случайная смерть.
– Я совсем об этом не думала, – поспешно сказала г-жа Данглар.
– Нет, вы об этом думали, сударыня, и это справедливо, потому что вы не могли не подумать об этом и не сказать себе: ты, карающий преступления, отвечай: почему вокруг тебя преступления совершаются безнаказанно? Баронесса побледнела.
– Вы себе это говорили, не правда ли, сударыня?
– Да, сознаюсь.
– Я вам отвечу.
Вильфор пододвинул свое кресло к стулу г-жи Данглар; затем, опершись обеими руками о письменный стол, голосом, глуше обычного, заговорил:
– Есть преступления, которые остаются безнаказанными, потому что преступники неизвестны, и вместо виновного мог бы пострадать невинный. Но как только эти преступники будут обнаружены, – и Вильфор протянул руку к большому распятию, висевшему против его стола, – как только они будут обнаружены, – повторил он, – богом живым клянусь, кто бы они ни были, они умрут!
Теперь, после клятвы, которую я дал и которую я сдержу, осмельтесь просить у меня пощады этому негодяю!
– Но уверены ли вы, сударь, – возразила г-жа Данглар, – что он такой уж преступник, как это говорят?
– Вот его дело: Бенедетто приговорен к пяти годам каторги за подлог в шестнадцать лет, – как видите, молодой человек подавал надежды, – потом побег, потом убийство.
– Да кто он… этот несчастный?
– Кто знает! Бродяга, корсиканец.
– Никто его не признал?
– Никто, его родители неизвестны.
– А этот человек, который приезжал из Лукки?
– Такой же мошенник, как и он; его сообщник, быть может.
Баронесса умоляюще сложила руки.
– Вильфор! – сказала она своим самым нежным и вкрадчивым голосом.
– Ради бога, сударыня, – отвечал королевский прокурор с твердостью, даже несколько сухо, – никогда не просите у меня пощады виновному!
Кто я? Закон.
Разве у закона есть глаза, чтобы видеть вашу печаль?
Разве у закона есть уши, чтобы слышать ваш нежный голос?
Разве у закона есть память, чтобы отозваться на ваши кроткие мысли?
Нет, сударыня, закон повелевает, и когда закон повелел, он разит.
Вы мне скажете, что я живое существо, а не кодекс; человек, а не книга.
Посмотрите на меня, сударыня, посмотрите вокруг меня; разве люди видели во мне брата?
Они любили меня?
Щадили меня?
Просил ли кто-нибудь пощады Вильфору и даровал ли ему кто-нибудь пощаду?
Нет, еще раз нет! Гонимый, вечно гонимый!
А вы, женщина, сирена, смотрите на меня своим чарующим взором, который напоминает мне то, из-за чего я должен краснеть.
Да, краснеть за то, о чем вы знаете, и, быть может, не только за это.
Но с тех пор как сам я пал ниже, чем другие, быть может, – с тех пор я срываю с людей одежды, чтобы найти гнойник, и нахожу его всегда; скажу больше: я нахожу его с радостью, с восторгом, этот знак человеческой слабости или человеческой злобы!
Ибо каждый человек и каждый преступник, которого я караю, кажется мне живым доказательством, лишним доказательством того, что я не гнусное исключение!