Они смазали уже им сапоги и также ружейные замки.
"Что это у вас такое?" - спрашиваю.
"Какое-то масло, ваше высокоблагородие, клали его в кашу, да не годится, так и дерет рот, а пахнет оно хорошо".
Я дал им целковый, и они с удовольствием отдали мне его.
Масла уже оставалось не более половины, но, судя по его дороговизне, было еще по крайней мере на двадцать червонцев.
Солдаты, будучи довольны, добавили:
"Да вот еще, ваше высокоблагородие, какой-то турецкий горох, сколько его ни варили, а все не подается, проклятый".
Это был кофе; я сказал им:
"Это только годится туркам, а солдатам нейдет".
К счастию, опиуму они не наелись.
Я видел в некоторых местах его лепешки, затоптанные в грязи.
- Дедушка, скажите откровенно,- попросила Анна,- скажите, испытывали вы страх во время сражений?
Боялись?
Как это странно, Аннечка: боялся - не боялся.
Понятное дело - боялся.
Ты не верь, пожалуйста, тому, кто тебе скажет, что не боялся и что свист пуль для него самая сладкая музыка.
Это или псих, или хвастун.
Все одинаково боятся. Только один весь от страха раскисает, а другой себя держит в руках.
И видишь: страх-то остается всегда один и тот же, а уменье держать себя от практики все возрастает: отсюда и герои и храбрецы.
Так-то.
Но испугался я один раз чуть не до смерти.
- Расскажите, дедушка,- попросили в один голос сестры.
Они до сих пор слушали рассказы Аносова с тем же восторгом, как и в их раннем детстве.
Анна даже невольно совсем по-детски расставила локти на столе и уложила подбородок на составленные пятки ладоней.
Была какая-то уютная прелесть в его неторопливом и наивном повествовании.
И самые обороты фраз, которыми он передавал свои военные воспоминания, принимали у него невольно странный, неуклюжий, несколько книжный характер.
Точно он рассказывал по какому-то милому древнему стереотипу.
- Рассказ очень короткий,- отозвался Аносов.- Это было на Шипке, зимой, уже после того как меня контузили в голову.
Жили мы в землянке, вчетвером.
Вот тут-то со мною и случилось страшное приключение.
Однажды поутру, когда я встал с постели, представилось мне, что я не Яков, а Николай, и никак я не мог себя переуверить в том.
Приметив, что у меня делается помрачение ума, закричал, чтобы подали мне воды, помочил голову, и рассудок мой воротился.
- Воображаю, Яков Михайлович, сколько вы там побед одержали над женщинами,- сказала пианистка Женни Рейтер.- Вы, должно быть, смолоду очень красивы были.
- О, наш дедушка и теперь красавец! - воскликнула Анна.
Красавцем не был,- спокойно улыбаясь, сказал Аносов.- Но и мной тоже не брезговали.
Вот в этом же Букаресте был очень трогательный случай.
Когда мы в него вступили, то жители встретили нас на городской площади с пушечною пальбою, от чего пострадало много окошек; но те, на которых поставлена была в стаканах вода, остались невредимы.
А почему я это узнал? А вот почему.
Пришедши на отведенную мне квартиру, я увидел на окошке стоящую низенькую клеточку, на клеточке была большого размера хрустальная бутылка с прозрачною водой, в ней плавали золотые рыбки, и между ними сидела на примосточке канарейка.
Канарейка в воде! - это меня удивило, но, осмотрев, увидел, что в бутылке дно широко и вдавлено глубоко в середину, так что канарейка свободно могла влетать туда и сидеть. После сего сознался сам себе, что я очень недогадлив.
Вошел я в дом и вижу прехорошенькую болгарочку.
Я предъявил ей квитанцию на постой и кстати уж спросил, почему у них целы стекла после канонады, и она мне объяснила, что это от воды.
А также объяснила и про канарейку: до чего я был несообразителен!..
И вот среди разговора взгляды наши встретились, между нами пробежала искра, подобная электрической, и я почувствовал, что влюбился сразу - пламенно и бесповоротно.
Старик замолчал и осторожно потянул губами черное вино.
- Но ведь вы все-таки объяснились с ней потом? - спросила пианистка.
- Гм... конечно, объяснились...
Но только без слов.
Это произошло так...
- Дедушка, надеюсь, вы не заставите нас краснеть? - заметила Анна, лукаво смеясь.