Но ты пойми, о какой любви я говорю.
Любовь должна быть трагедией.
Величайшей тайной в мире!
Никакие жизненные удобства, расчеты и компромиссы не должны ее касаться.
- Вы видели когда-нибудь такую любовь, дедушка? - тихо спросила Вера.
Нет,- ответил старик решительно.- Я, правда, знаю два случая похожих.
Но один был продиктован глупостью, а другой... так... какая-то кислота... одна жалость...
Если хочешь, я расскажу.
Это недолго.
- Прошу вас, дедушка.
- Ну, вот.
В одном полку нашей дивизии (только не в нашем) была жена полкового командира.
Рожа, я тебе скажу, Верочка, преестественная.
Костлявая, рыжая, длинная, худущая, ротастая...
Штукатурка с нее так и сыпалась, как со старого московского дома.
Но, понимаешь, этакая полковая Мессалина: темперамент, властность, презрение к людям, страсть к разнообразию. Вдобавок морфинистка.
И вот однажды, осенью, присылают к ним в полк новоиспеченного прапорщика, совсем желторотого воробья, только что из военного училища.
Через месяц эта старая лошадь совсем овладела им.
Он паж, он слуга, он раб, он вечный кавалер ее в танцах, носит ее веер и платок, в одном мундирчике выскакивает на мороз звать ее лошадей.
Ужасная это штука, когда свежий и чистый мальчишка положит свою первую любовь к ногам старой, опытной и властолюбивой развратницы.
Если он сейчас выскочил невредим - все равно в будущем считай его погибшим.
Это штамп на всю жизнь.
К Рождеству он ей уже надоел.
Она вернулась к одной из своих прежних, испытанных пассий.
А он не мог.
Ходит за ней, как привидение.
Измучился весь, исхудал, почернел.
Говоря высоким штилем - "смерть уже лежала на его высоком челе".
Ревновал он ее ужасно.
Говорят, целые ночи простаивал нод ее окнами.
И вот однажды весной устроили они в полку какую-то маевку или пикник.
Я и ее и его знал лично, но при этом происшествии не был.
Как и всегда в этих случаях, было много выпито.
Обратно возвращались ночью пешком по полотну железной дороги.
Вдруг навстречу им идет товарный поезд.
Идет очень медленно вверх, по довольно крутому подъему.
Дает свистки.
И вот, только что паровозные огни поравнялись с компанией, она вдруг шепчет на ухо прапорщику:
"Вы всё говорите, что любите меня.
А ведь, если я вам прикажу - вы, наверно, под поезд не броситесь".
А он, ни слова не ответив, бегом - и под поезд.
Он-то, говорят, верно рассчитал, как раз между передними и задними колесами: так бы его аккуратно пополам и перерезало.
Но какой-то идиот вздумал его удерживать и отталкивать.
Да не осилил.
Прапорщик, как уцепился руками за рельсы, так ему обе кисти и оттяпало.
- Ох, какой ужас! - воскликнула Вера.
- Пришлось прапорщику оставить службу.
Товарищи собрали ему кое-какие деньжонки на выезд.
Оставаться-то в городе ему было неудобно: живой укор перед глазами и ей и всему полку.
И пропал человек... самым подлым образом... Стал попрошайкой... замерз где-то на пристани в Петербурге.