А другой случай был совсем жалкий.
И такая же женщина была, как и первая, только молодая и красивая.
Очень и очень нехорошо себя вела.
На что уж мы легко глядели на эти домашние романы, но даже и нас коробило.
А муж - ничего.
Все знал, все видел и молчал.
Друзья намекали ему, а он только руками отмахивался.
"Оставьте, оставьте...
Не мое дело, не мое дело...
Пусть только Леночка будет счастлива!.."
Такой олух!
Под конец сошлась она накрепко с поручиком Вишняковым, субалтерном из ихней роты.
Так втроем и жили в двумужественном браке - точно это самый законный вид супружества.
А тут наш полк двинули на войну.
Наши дамы провожали нас, провожала и она, и, право, даже смотреть было совестно: хотя бы для приличия взглянула разок на мужа,- нет, повесилась на своем поручике, как черт на сухой вербе, и не отходит.
На прощанье, когда мы уже уселись в вагоны и поезд тронулся, так она еще мужу вслед, бесстыдница, крикнула:
"Помни же, береги Володю!
Если что-нибудь с ним случится - уйду из дому и никогда не вернусь.
И детей заберу".
Ты, может быть, думаешь, что этот капитан был какая-нибудь тряпка? размазня? стрекозиная душа?
Ничуть.
Он был храбрым солдатом.
Под Зелеными горами он шесть раз водил свою роту на турецкий редут, и у него от двухсот человек осталось только четырнадцать.
Дважды раненный - он отказался идти на перевязочный пункт.
Вот он был какой.
Солдаты на него Богу молились.
Но она велела...
Его Леночка ему велела!
И он ухаживал за этим трусом и лодырем Вишняковым, за этим трутнем безмедовым,- как нянька, как мать.
На ночлегах под дождем, в грязи, он укутывал его своей шинелью.
Ходил вместо него на саперные работы, а тот отлеживался в землянке или играл в штосе.
По ночам проверял за него сторожевые посты.
А это, заметь, Веруня, было в то время, когда башибузуки вырезывали наши пикеты так же просто, как ярославская баба на огороде срезает капустные кочни.
Ей-богу, хотя и грех вспоминать, но все обрадовались, когда узнали, что Вишняков скончался в госпитале от тифа...
- Ну, а женщин, дедушка, женщин вы встречали любящих?
- О, конечно, Верочка.
Я даже больше скажу: я уверен, что почти каждая женщина способна в любви на самый высокий героизм.
Пойми, она целует, обнимает, отдается - и она уже мать.
Для нее, если она любит, любовь заключает весь смысл жизни - всю вселенную!
Но вовсе не она виновата в том, что любовь у людей приняла такие пошлые формы и снизошла просто до какого-то житейского удобства, до маленького развлечения.
Виноваты мужчины, в двадцать лет пресыщенные, с цыплячьими телами и заячьими душами, неспособные к сильным желаниям, к героическим поступкам, к нежности и обожанию перед любовью.
Говорят, что раньше все это бывало.
А если и не бывало, то разве не мечтали и не тосковали об этом лучшие умы и души человечества - поэты, романисты, музыканты, художники?
Я на днях читал историю Машеньки Леско и кавалера де Грие...
Веришь ли, слезами обливался...
Ну, скажи же, моя милая, по совести, разве каждая женщина в глубине своего сердца не мечтает о такой любви единой, всепрощающей, на все готовой, скромной и самоотверженной?
- О, конечно, конечно, дедушка...
- А раз ее нет, женщины мстят.
Пройдет еще лет тридцать... я не увижу, но ты, может быть, увидишь, Верочка. Помяни мое слово, что лет через тридцать женщины займут в мире неслыханную власть.
Они будут одеваться, как индийские идолы.