И что это было: любовь или сумасшествие?"
Целый день она ходила по цветнику и по фруктовому саду.
Беспокойство, которое росло в ней с минуты на минуту, как будто не давало ей сидеть на месте.
И все ее мысли были прикованы к тому неведомому человеку, которого она никогда не видела и вряд ли когда-нибудь увидит, к этому смешному Пе Пе Же.
"Почем знать, может быть, твой жизненный путь пересекла настоящая, самоотверженная, истинная любовь",- вспомнились ей слова Аносова.
В шесть часов пришел почтальон.
На этот раз Вера Николаевна узнала почерк Желткова и с нежностью, которой она в себе не ожидала, развернула письмо.
Желтков писал так:
"Я не виноват, Вера Николаевна, что Богу было угодно послать мне, как громадное счастье, любовь к Вам.
Случилось так, что меня не интересует в жизни ничто: ни политика, ни наука, ни философия, ни забота о будущем счастье людей - для меня вся жизнь заключается только в Вас.
Я теперь чувствую, что каким-то неудобным клином врезался в Вашу жизнь.
Если можете, простите меня за это.
Сегодня я уезжаю и никогда не вернусь, и ничто Вам обо мне не напомнит.
Я бесконечно благодарен Вам только за то, что Вы существуете.
Я проверял себя - это не болезнь, не маниакальная идея - это любовь, которою Богу было угодно за что-то меня вознаградить.
Пусть я был смешон в Ваших глазах и в глазах Вашего брата, Николая Николаевича.
Уходя, я в восторге говорю:
"Да святится имя твое".
Восемь лет тому назад я увидел вас в цирке в ложе, и тогда же в первую секунду я сказал себе: я ее люблю потому, что на свете нет ничего похожего на нее, нет ничего лучше, нет ни зверя, ни растения, ни звезды, ни человека прекраснее Вас и нежнее.
В Вас как будто бы воплотилась вся красота земли...
Подумайте, что мне нужно было делать?
Убежать в другой город?
Все равно сердце было всегда около Вас, у Ваших ног, каждое мгновение дня заполнено Вами, мыслью о Вас, мечтами о Вас... сладким бредом.
Я очень стыжусь и мысленно краснею за мой дурацкий браслет,- ну, что же? - ошибка.
Воображаю, какое он впечатление произвел на Ваших гостей.
Через десять минут я уеду, я успею только наклеить марку и опустить письмо в почтовый ящик, чтобы не поручать этого никому другому.
Вы это письмо сожгите.
Я вот сейчас затопил печку и сжигаю все самое дорогoe, что было у меня в жизни: ваш платок, который, я признаюсь, украл.
Вы его забыли на стуле на балу в Благородном собрании.
Вашу записку,- о, как я ее целовал,- ею Вы запретили мне писать Вам.
Программу художественной выставки, которую Вы однажды держали в руке и потом забыли на стуле при выходе...
Кончено.
Я все отрезал, но все-таки думаю и даже уверен, что Вы обо мне вспомните.
Если Вы обо мне вспомните, то... я знаю, что Вы очень музыкальны, я Вас видел чаще всего на бетховенских квартетах,- так вот, если Вы обо мне вспомните, то сыграйте или прикажите сыграть сонату D-dur № 2, ор.
2.
Я не знаю, как мне кончить письмо.
От глубины души благодарю Вас за то, что Вы были моей единственной радостью в жизни, единственным утешением, единой мыслью.
Дай Бог Вам счастья, и пусть ничто временное и житейское не тревожит Вашу прекрасную душу.
Целую Ваши руки.
Г. С. Ж."
Она пришла к мужу с покрасневшими от слез глазами и вздутыми губами и, показав письмо, сказала:
- Я ничего от тебя не хочу скрывать, но я чувствую, что в нашу жизнь вмешалось что-то ужасное.
Вероятно, вы с Николаем Николаевичем сделали что-нибудь не так, как нужно.
Князь Шеин внимательно прочел письмо, аккуратно сложил его и, долго помолчав, сказал:
- Я не сомневаюсь в искренности этого человека, и даже больше, я не смею разбираться в его чувствах к тебе.
- Он умер? - спросила Вера.
- Да, умер, я скажу, что он любил тебя, а вовсе не был сумасшедшим.
Я не сводил с него глаз и видел каждое его движение, каждое изменение его лица.
И для него не существовало жизни без тебя.
Мне казалось, что я присутствую при громадном страдании, от которого люди умирают, и я даже почти понял, что передо мною мертвый человек.