Он надвинул кепку на лоб и перегнул козырек посередине, сломав картонную прокладку и тем самым окончательно лишив свой головной убор права называться новым.
Ноги несли его все быстрее к тени от ивы.
Он знал, что там будет тень, если не от листьев, то от ствола уж наверное, так как солнце было не в зените.
Горячие лучи обжигали ему затылок, в голове слегка шумело.
Джоуд не видел основания дерева, потому что оно стояло в маленькой ложбинке, где влага сохранялась дольше, чем на ровных местах.
Он шагал все быстрее, торопясь спрятаться от солнца, и стал уже спускаться вниз, под откос, но вдруг осторожно замедлил шаги, увидев, что место, куда падала густая полоса тени от ствола, уже занято.
Прислонившись спиной к иве, на земле сидел человек.
Согнутые в коленях ноги были сложены у него крест-накрест, и босая правая ступня приходилась чуть ли не на одном уровне с головой.
Человек насвистывал фокстротную мелодию и не слышал шагов Джоуда.
Задранная кверху ступня мерно отбивала такт.
Темп фокстрота был замедленный, не танцевальный.
Человек перестал свистеть и запел жидким тенорком:
Да, сэр, он спаситель,
Хри-стос мой спаситель,
Хри-стос мой спаситель – да!
До-лой преисподню,
Пой сла-ву господню,
Хри-стос мой спаситель – да!
Человек услышал шаги Джоуда, только когда тот ступил в пеструю тень, падавшую на землю от реденькой листвы; он перестал петь и обернулся.
Его длинная, туго обтянутая кожей голова сидела на мускулистой и жилистой, точно сельдерей, шее.
Глаза были большие, выпуклые, с воспаленными красными веками.
Лицо смуглое, лоснящееся, без малейших признаков растительности, полные губы – то ли насмешливые, то ли чувственные.
Кожа так плотно облегала его острый костлявый нос, что на переносице виднелось белое пятнышко.
Ни на щеках, ни даже на высоком бледном лбу не было ни единой капельки пота.
Лоб у него был несуразно большой, с тонкими голубыми жилками на висках.
Глаза делили это лицо ровно пополам.
Жесткие седые волосы распались неровными прядями, – видимо, он отбросил их назад, прочесав всей пятерней.
На нем были брюки-комбинезон и синяя рубашка.
Куртка с медными пуговицами и коричневая, вся в грязных пятнах, шляпа с круглой, как пирог, тульей лежали на земле рядом с ним.
Серые от пыли парусиновые туфли были сброшены с ног и валялись тут же.
Человек долго смотрел на Джоуда.
Солнечный свет глубоко проникал в его карие глаза и зажигал в зрачках золотые искорки.
Когда он поднял голову, мускулы у него на шее обозначились еще сильнее.
Джоуд молча стоял в пятнистой тени.
Он снял кепку, вытер ею потное лицо и бросил ее вместе со свернутым пиджаком на землю.
Человек, сидевший у дерева, вытянул ноги и зарыл пальцы в пыль.
Джоуд сказал:
– Ф-фу!
Ну и жарища.
Человек вопросительно смотрел на него.
– А ведь, никак, это Том Джоуд, сын старого Тома!
– Да, – сказал Джоуд. – Он самый.
Домой иду.
– Ты меня, верно, не помнишь? – человек улыбнулся, показав в улыбке длинные лошадиные зубы. – Да где тебе помнить!
Ты на молениях только тем и занимался, что дергал девчонок за косы.
Бывало, ничего не слушает, знай себе девчонке косу обрывает.
Забыл, верно; а я все помню.
Пришлось мне и тебя и ту девчонку сподобить благодати.
Обоих окрестил в оросительной канаве.
А уж отбивались-то, орали, как кошки!