На лацканах пиджаков у них значки организаций, клубов – тех мест, куда можно пойти и, смешавшись с толпой таких же обеспокоенных людишек, убедить себя в том, что коммерция – это благородное занятие, а не освященное ритуалом воровство; что коммерсанты – разумные существа, вопреки бесчисленным доказательствам их глупости; что они великодушны и щедры, даже вопреки принципам здравого ведения дел; что их жизнь – полноценная жизнь, а не жалкая, утомительная рутина; и что близко то время, когда они забудут, что такое страх.
И эта супружеская чета тоже едет в Калифорнию; они будут сидеть в холле отеля «Беверли Уилтшир», будут смотреть на людей, которые вызывают у них чувство зависти, будут смотреть на горы – не на что другое, а на горы! – и на высокие деревья; он – все с тем же беспокойством во взгляде, она – думая о том, что солнце опалит ей кожу.
Они будут смотреть на Тихий океан, и я готов побиться об заклад на тысячу долларов против цента, что он скажет:
«И это океан? Совсем не такой большой, как я думал».
А она будет завистливо поглядывать на округлые юные тела на пляже.
Они едут в Калифорнию только для того, чтобы потом вернуться домой и сказать:
«Такая-то сидела в Трокадеро рядом с нами, за соседним столиком.
Вот страшилище! Но одевается со вкусом».
А он скажет:
«Я разговаривал там с солидными деловыми людьми.
Все считают, что, пока мы не отделаемся от этого субъекта из Белого дома, надеяться не на что».
Или:
«Я слышал от одного человека, который все знает: у нее сифилис.
Она снималась у Уорнеров.
Говорят, спала буквально со всеми, лишь бы получать роли.
Ну что ж, сифилису удивляться не приходится, она на это шла».
Но встревоженные глаза все равно не знают покоя, надутые губы все равно не знают радости.
Большая машина мчится со скоростью шестьдесят миль в час.
Хочется пить. Хорошо бы чего-нибудь похолоднее.
Вон там впереди что-то виднеется.
Остановимся?
Ты думаешь, у них чисто?
Если в этом захолустье вообще можно говорить о чистоте.
Хорошо. Возьмем бутылку содовой, – я думаю, не страшно.
Тормоза взвизгивают, и машина останавливается.
Толстяк с беспокойными глазами помогает жене вылезти.
Когда они входят, Мэй смотрит сначала на них, потом мимо них.
Эл только на секунду поднимает глаза от плиты.
Мэй знает все заранее.
Эти возьмут бутылку содовой за пять центов и будут ворчать, что она теплая.
Женщина использует шесть бумажных салфеток и побросает их все на пол.
Мужчина поперхнется и свалит вину на Мэй.
Женщина начнет принюхиваться, точно здесь где-то завалялось тухлое мясо, а потом они уйдут и до конца дней своих будут говорить всем, что народ на Западе угрюмый.
А Мэй, оставшись наедине с Элом, подберет для них подходящее словечко.
Она обзовет их дерьмом.
Шоферы – вот это люди!
Вон идет большой грузовик.
Хорошо бы остановился; отобьют вкус этого дерьма.
Знаешь, Эл, когда я работала в том большом отеле в Альбукерке, – как они воруют! Все, что плохо лежит.
И чем шикарнее машина, тем хуже; всё тащат: полотенца, серебро, мыльницы.
Просто не понимаю, зачем им это?
И Эл мрачно: «А как по-твоему, откуда у них такие машины, откуда у них столько добра?
Родились, что ли, они с этим?
Вот ты небось никогда не разбогатеешь».
Большой грузовик, на нем шофер и сменный.
Может, остановимся? Выпьем по чашке кофе.
Я эту хибарку знаю.
– А как у нас с расписанием?
– Время есть, про запас хватит.
– Ладно, подъезжай.