Джоуд долго смотрел на него сверху вниз и вдруг рассмеялся.
– Да ведь ты проповедник!
Ну конечно, наш проповедник.
А знаешь, я какой-нибудь час назад тебя вспоминал.
– Бывший проповедник, – серьезно проговорил человек, сидевший под деревом. – Его преподобие Джим Кэйси. Из секты «Неопалимая купина».
Было дело – завывал во славу господню.
И кающихся грешников, чуть что, так в канаву – набьешь ее до отказу, того и гляди, половина перетонет.
А теперь я не тот. – Он вздохнул. – Теперь я просто Джим Кэйси.
Нет во мне прежней благодати.
Грешные мысли одолели… Грешные, но, на мой взгляд, здравые.
Джоуд сказал:
– Если уж начал задумываться о том о сем, тут и до грешных мыслей недалеко.
Я тебя не забыл.
Ты у нас хорошие моления устраивал.
Помню, как-то раз сделал стойку и целую проповедь прочел, расхаживая на руках, и выл как оглашенный.
Матери ты больше всех был по душе.
А бабка, та говорила, что благодать из тебя так и прет. – Джоуд запустил руку в сверток, нащупал карман пиджака и вынул оттуда бутылку.
Черепаха высунула наружу одну ногу, но Джоуд запихал ее обратно и свернул пиджак потуже.
Потом открутил металлический колпачок и протянул бутылку проповеднику. – Хочешь хлебнуть?
Кэйси взял бутылку и хмуро уставился на нее.
– Я больше не проповедую.
Народ теперь пошел другой, нет в нем благодати. А хуже всего то, что и во мне ее ни на грош не осталось. Конечно, иной раз, бывает, возликуешь – созовешь людей на моление. Или прочитаешь молитву, когда к столу позовут.
Просят люди – отказывать не хочется. Но душу в это я теперь не вкладываю.
Джоуд снова утер лицо кепкой.
– Неужто ты такой уж святоша, что и от виски откажешься? – спросил он.
Кэйси взглянул на бутылку, точно впервые видя ее.
Потом приложился губами к горлышку и сделал три больших глотка.
– Хорошее виски, – сказал он.
– Еще бы, – сказал Джоуд. – На заводе гнали.
Ему доллар цена.
Кэйси сделал еще один глоток, прежде чем отдать бутылку.
– Да, сэр! – сказал он. – Вот так-то.
Джоуд взял у него бутылку и поднес ее ко рту, из вежливости не обтерев горлышка рукавом.
Потом опустился на корточки, приставил бутылку к свернутому пиджаку и, подобрав с земли ветку, принялся вырисовывать свои мысли в пыли.
Он смел листья в сторону, разровнял пыль ладонью и стал выводить по ней квадраты и круги.
– Давно я тебя не видел, – сказал он.
– Меня давно никто не видел, – ответил проповедник. – Я взял да ушел, теперь все больше один сижу и раздумываю.
Благодать я не потерял, только она какая-то другая стала.
Сомнения меня одолели.
Он выпрямился.
Его костлявая рука нырнула в карман комбинезона, пошарила там, точно белка, вытащила черную, обкусанную со всех сторон плитку табака.
Он тщательно очистил с нее мусор, потом откусил кусок и засунул его за щеку.
Джоуд помахал веточкой, отказываясь от угощения.
Черепаха, закутанная в пиджак, снова завозилась.
Кэйси посмотрел на сверток.
– Что это у тебя там – курица?
Как бы не задохнулась.
Джоуд свернул пиджак потуже.
– Черепаха, – сказал он. – Подобрал на дороге.
Большая, как бульдозер.