Братишке хочу отнести.
Ребята любят черепах.
Проповедник медленно закивал головой.
– Черепахами они рано или поздно все обзаводятся.
Только черепаху около себя не удержишь.
Ищет-ищет, а под конец найдет лаз, выберется на волю, только ее и видели.
Вот и я так.
Нет того, чтобы проповедовать слово божие, – начал его вертеть по-всякому, вот ничего и не осталось.
Бывает, возликую духом, а слов для проповеди не нахожу.
Мой долг указывать людям путь, но куда их вести, я и сам не знаю.
– А ты води их вокруг да около, – сказал Джоуд. – Попадется оросительная канава, толкай туда.
А если не пойдут за тобой, говори, что не миновать им адского пекла.
Зачем тебе знать, куда их вести?
Веди, и дело с концом.
Тень от ствола протянулась дальше.
Джоуд с чувством облегчения передвинулся туда и снова разровнял пыль, чтобы вырисовывать на ней свои мысли.
На дороге показалась лохматая овчарка. Она бежала, повесив голову, высунув язык, с которого капала слюна.
Хвост у нее был поджат, она громко, прерывисто дышала.
Джоуд свистнул, но овчарка опустила голову еще ниже и припустилась рысью, торопясь по своим собачьим делам.
– Бежит куда-то, – пояснил несколько уязвленный Джоуд. – Наверно, домой.
Проповедника ничем нельзя было отвлечь от его мыслей.
– Бежит куда-то, – повторил он. – Правильно. Куда нибудь да бежит.
А вот я про себя этого не могу сказать.
У меня люди, бывало, до того доходили на молениях, что и прыгают, и говорят на разные голоса, и кричат во славу божию, пока замертво не грохнутся.
Приходилось крестить их в канаве, чтобы в чувство привести.
А после моления, знаешь, что я делал?
Уведу какую-нибудь девчонку в густую траву и лягу там с ней.
И так каждый раз.
А потом начинаешь каяться, молишься-молишься, а толку никакого.
Соберу народ на моление, возликуем духом, и опять то же самое.
Под конец я решил: кончено мое дело. Лицемерю я перед господом, и больше ничего.
Сам этого не хочу, а так получается.
Джоуд улыбнулся, высунул кончик языка между длинными зубами и лизнул губы.
– Такие моления самое разлюбезное дело. После них девчонки податливее становятся, – сказал он. – Я это по опыту знаю.
Кэйси взволнованно подался вперед.
– Вот видишь! – воскликнул он. – Я сам это понял и призадумался. – Он мерно помахивал своей костлявой рукой вверх и вниз в такт словам. – Вот какие ко мне мысли пришли: наделен я благодатью, и на мою паству тоже такая благодать сходит, что люди и скачут и кричат.
Теперь дальше: говорят, кто путается с женщиной, это все дьявольское наваждение.
Но ведь чем больше в женщине благодати, тем охотнее она с тобой пойдет в густую траву.
Какого же черта!.. Виноват, сорвалось. Разве тут дьявол подберется, если она так духом ликует, что благодать из нее просто наружу прет?
Уж, кажется, дьяволу к ней ни с какого боку не подступиться!
А на деле выходит другое. – Глаза его блестели от волнения.
Он задвигал губами и сплюнул, плевок скользнул по земле, обволакиваясь пылью, и превратился в круглый катышек, похожий на пилюлю.
Проповедник вытянул руку и уставился глазами в ладонь, точно это была книга, которую он читал. – Вот так и получается, – негромко продолжал он. – Так и получается: у меня в руках человеческие души, я за них отвечаю и чувствую, какая это ответственность, а сам после каждого моления ложусь с женщиной. – Он растерянно посмотрел на Джоуда.
Его глаза взывали о помощи.
Джоуд старательно нарисовал в пыли женский торс – груди, бедра, таз.
– Я проповедником никогда не был, – сказал он, – и потому не зевал, если что в руки шло.
И всякими мыслями на этот счет тоже зря не мучился: подвернулась девчонка – и слава богу.
– В том-то и дело, что ты не проповедник, – стоял на своем Кэйси. – Для тебя женщина – это женщина, и больше ничего.
А для меня она – священный сосуд.
Я спасал их души.