– Мы подъехали к лагерю.
Там и тень есть и водопровод.
За стоянку берут полдоллара; да все так устали, вымотались, – решили там остаться.
Мать говорит: ничего не поделаешь, уж очень бабка измучилась.
Раскинули уилсоновскую палатку, и наш брезент тоже в дело пошел.
Бабка, видно, совсем стала полоумная.
Том посмотрел на заходящее солнце.
– Кэйси, – сказал он, – кому-то надо остаться при машине, а то с нее все сдерут.
Ты как?
– Ладно.
Останусь.
Эл взял бумажный мешок, лежащий рядом с ним на сиденье.
– Вот тут мать прислала хлеба с мясом, и вода у меня есть.
– Она никого не забудет, – сказал Кэйси.
Том сел в кабину рядом с Элом.
– Значит так, – сказал он. – Мы постараемся поскорее вернуться.
Но сколько у нас на это времени уйдет, заранее не угадаешь.
– Я буду здесь.
– Ладно.
Не разглагольствуй тут сам с собой.
Поехали, Эл. – Грузовик двинулся по шоссе в свете убывающего дня. – Он хороший малый, – сказал Том. – Все думает, думает.
– Проповеднику так и полагается.
Эх, отец обозлился, что с нас взяли пятьдесят центов! И за что? За то, что машину остановили под деревом.
Никак он этого не поймет.
Ругается на чем свет стоит.
Скоро, говорит, будут воздухом торговать.
А матери хочется, чтобы бабка полежала в тени и чтобы вода была под руками.
Грузовик грохотал на ходу: теперь, когда тяжелая поклажа была снята, все в нем гремело и лязгало – борта, платформа.
Он шел легко, вздрагивая всем кузовом на неровностях дороги.
Эл дал скорость тридцать восемь миль в час, двигатель стучал, сквозь щели в полу пробивался голубой дымок.
– Сбавь немного, – сказал Том. – Пережжешь к чертовой матери.
Что же это с бабкой стряслось?
– Да не знаю. Она последние два дня дулась, слова ни с кем не хотела сказать, помнишь?
А сейчас болтает без умолку, все будто с дедом.
Кричит на него.
Слушать страшно.
Будто он и на самом деле сидит и ухмыляется, глядя на нее, как раньше, – почесывается да ухмыляется.
Она точно видит его.
Отчитывает на все корки.
Да! Отец велел дать тебе на всякий случай двадцать долларов.
Неизвестно, сколько понадобится.
Ты раньше видел, чтобы мать так бунтовала?
– Нет, не припомню.
Нечего сказать, угадал я, когда выйти из тюрьмы.
Думал, вернусь домой, пошатаюсь на свободе, вставать буду поздно, есть сколько влезет.
Думал, гулять буду, на вечеринках танцевать, блудить вволю. А вышло так, что и минутки свободной на это нет.
Эл сказал:
– Я и забыл.
Ма много чего наговорила; велела тебе передать, чтобы ты не пил, и ни с кем не связывался, и драки не затевал. Боится, как бы тебя опять не упекли.
– У нее и так много забот, я подбавлять не стану, – сказал Том.