Может, когда-нибудь потом, попозже все расскажу.
Тебе просто любопытно узнать, вот ты и спрашиваешь.
А я решил выбросить это из головы.
Может, дальше будет по-другому.
А сейчас стоит только вспомнить, и будто все переворачивается внутри.
Я тебе, Эл, только одно скажу: тюрьма свое дело делает медленно, да верно, – она сводит человека с ума.
Понял?
Там все тронутые; ты их видишь, слышишь, а под конец и сам в себе начинаешь сомневаться – тронутый ты или нет.
Иной раз поднимут крик ночью, а тебе кажется, это ты кричишь… бывает, что и на самом деле кричишь.
Эл сказал:
– Я больше не буду, Том.
– Месяц – ничего, – продолжал Том. – И полгода тоже ничего.
А когда перевалит за год, ну тогда… Это ни с чем не сравнишь.
Нельзя людей сажать под замок, не годится так делать!
Да ну, к черту!
И говорить об этом не хочу.
Посмотри, как солнце в окнах играет.
Грузовик подъехал к тянувшимся одна за другой заправочным станциям; по правую сторону дороги был склад автомобильного лома – участок в акр величиной, обнесенный высокой проволочной изгородью. Ближе к дороге стоял сарай из рифленого железа с грудой подержанных шин у входа, на которых были проставлены цены.
Позади сарая виднелась лачуга, сколоченная из старья – из старых досок и жести.
Вместо окон – автомобильные ветровые стекла.
В траве – лом: машины с покореженными, продавленными радиаторами, израненные машины, валяющиеся на боку без колес.
Посреди двора и у стены сарая – покрытые ржавчиной двигатели.
Груда хлама – крылья, борта с грузовиков, колеса, оси; и надо всем этим витал дух тления, плесени, ржавчины; покореженное железо, выпотрошенные моторы, кучи обломков.
Эл подъехал по блестящей от масла дороге к сараю.
Том вылез и заглянул в темный квадрат двери.
– Никого не видно, – сказал он. – Есть тут кто-нибудь?
– Неужели у них не найдется «доджа» двадцать пятого года?
В глубине сарая хлопнула дверь.
Из темноты вышел человек, похожий на призрак.
Тощий, грязный, с испачканным маслом, туго обтянутым кожей, исхудалым лицом.
Одного глаза у него не было, и когда он поводил другим, здоровым, мускулы пустой глазницы подергивались; брюки и рубашка на нем лоснились от масла, руки были все в ссадинах и рубцах, кожа на них потрескалась; толстая нижняя губа брюзгливо выступала вперед.
Том спросил:
– Ты здесь хозяин?
Глаз сверкнул в его сторону.
– Я работаю на хозяина, – последовал брюзгливый ответ. – А что надо?
– Старый «додж» двадцать пятого года не найдется?
Нам нужен шатун.
– Не знаю.
Хозяин сказал бы, да его нет.
Домой уехал.
– А самим нельзя посмотреть?
Одноглазый высморкался в ладонь и вытер ее о брюки.
– Вы здешние?
– Нет, с Востока, едем на Запад.
– Ищите сами.
Можете хоть весь двор спалить, мне все равно.
– А ты, верно, своего хозяина не очень обожаешь?
Человек подошел ближе, волоча ноги, и сверкнул на Тома глазом.
– Видеть его не могу, – тихо проговорил он. – Не могу видеть этого сукина сына.
Уехал.