Я за них отвечал. А что получалось? Возликуют они у меня духом, а я их в густую траву.
– Тогда не мешало бы и мне стать проповедником, – сказал Джоуд.
Он достал из кармана табак, бумагу и свернул папиросу.
Потом закурил и покосился сквозь дым на Кэйси. – Я уж давно без женщины.
Надо наверстывать.
Кэйси продолжал:
– Я себя до того довел, что сна лишился.
Идешь на молитвенное собрание и клянешься: воздержусь!
Видит бог, сегодня воздержусь!
Да какое там!
– Тебе жениться надо, – сказал Джоуд. – У нас жил один проповедник с женой.
Иеговиты.
Спали наверху.
Молиться народ сходился к нам в сарай.
Мы, ребята, по ночам подслушивали, как жене доставалось от него после каждого моления.
– Хорошо, что ты мне это сказал, – обрадовался Кэйси. – Я боялся, я один такой.
Под конец не вытерпел, бросил все и ушел. С той поры только об этом и думаю. – Он подтянул колени к подбородку и стал выковыривать грязь между пальцами ног. – Спрашиваю самого себя:
«И что ты мучаешься?
Похоть тебе покоя не дает?
Нет, не в похоти дело, а в том, что это грех».
Как же так?
Благочестия в человеке хоть отбавляй, уж, кажется, греху тут и не подступиться, а ему только и заботы, поскорее бы с себя штаны спустить. – Он мерно похлопывал двумя пальцами по ладони, словно укладывая на нее слова рядышком, одно к другому. – Говорю сам себе:
«Может, тут нет никакого греха?
Может, все люди такие?
Может, зря мы себя хлещем, изгоняем дьявола?»
Были у нас такие сестры – возьмут кусок проволоки и нахлестывают себя во всю мочь.
И я подумал: может, им это приятно; может, и мне приятно себя мучить?
Я лежал тогда под деревом, думал, думал и заснул.
Проснулся, смотрю – темно кругом, ночь.
Где-то невдалеке завывает койот.
И вдруг – как это у меня вырвалось, и сам не знаю:
«К чертям собачьим! – говорю.
Греха никакого на свете нет, и добродетели тоже нет.
А есть только то, что люди делают.
Тут одно от другого не оторвешь.
Некоторые их дела хорошие, некоторые плохие, вот и все, а об остальном никто судить не смеет». – Кэйси замолчал и поднял глаза от ладони, куда он укладывал свои слова.
Джоуд слушал проповедника с усмешкой, но взгляд у Джоуда был острый, внимательный.
– Дотошный ты человек, – сказал он. – Додумался.
Кэйси заговорил снова, и в голосе его звучала боль и растерянность:
– Я себя спрашиваю:
«А что такое благодать, ликование духом?»
И отвечаю:
«Это любовь.
Я людей так люблю, что бывает сердце кровью исходит».
И опять спрашиваю:
«А Иисуса ты разве не любишь?»
Думаю, думаю…
«Нет, я такого не знаю.
Историй всяких про него слышал много, а люблю только людей.
Сердце исходит кровью от такой любви; хочется мне, чтобы они были счастливые, потому и учу их: может, думаю, у них от этого жизнь станет лучше».