– Первый ребенок, – сказала мать. – Они оба прямо трясутся над ним.
Ты сам такой же был.
– Ну, мы поехали, – сказал Том. – Свернем с дороги где-нибудь неподалеку.
Может, мы вас не заметим, так вы сами посматривайте.
Будем с правой стороны.
– Эл остается?
– Да.
Вместо него поедет дядя Джон. Прощай, ма.
Они пошли через спящий лагерь.
Возле одной из палаток неровным огнем горел маленький костер; женщина следила за котелком, в котором варился ранний завтрак.
Вкусно запахло фасолью.
– Вот бы съесть тарелочку, – вежливо сказал Том, проходя мимо.
Женщина улыбнулась.
– Еще не готово, а то я бы угостила, – сказала она. – Приходите утром пораньше.
– Благодарю вас, мэм, – ответил Том.
Он, Кэйси и дядя Джон прошли мимо крыльца.
Хозяин все еще сидел на стуле, фонарь горел ярко и шипел.
Хозяин поглядел на них.
– Газолину в фонаре мало, – сказал Том.
– Да уж закрывать пора.
– Денежки по шоссе больше не катятся? – спросил Том.
Передние ножки стула опустились на пол.
– Ты брось задирать.
Я тебя запомнил.
Ты тоже из бунтовщиков.
– Правильно, – сказал Том. – Я большевик.
– Слишком много вас развелось за последнее время.
Том засмеялся и, выйдя из ворот, сел в машину.
Садясь, он прихватил ком земли и швырнул его в шипящий фонарь.
Они услышали, как стукнуло об стену, увидели, что хозяин вскочил со стула и стал вглядываться в темноту.
Том включил зажигание и выехал на дорогу.
Он внимательно прислушивался к работе мотора, прислушивался, не стучит ли.
Шоссе уходило вдаль, еле виднеясь в слабом свете фар.
Глава семнадцатая
Машины кочевников сползались с боковых дорог на шоссе, пересекающее всю страну, и шли к Западу.
Днем они, как букашки, бежали на Запад, а когда в пути их заставала темнота, сбивались, как букашки, в кучу, поближе к жилью и к воде.
Люди жались друг к другу, потому что их мучило чувство одиночества и растерянности, потому что все они бежали из тех мест, где их настигло горе, поражение, бежали на новое место – незнакомое, таинственное для них. Они говорили друг с другом, они делились и пережитым, и хлебом, и надеждами на будущее в новой стране.
И бывало так, что какая-нибудь одна семья делала привал у воды, а вслед за ней здесь же делала привал и другая, соблазнившись и водой и компанией, и третья, которая видела, что первые поселенцы довольны своей стоянкой.
И глядишь, к заходу солнца там остановится двадцать семей – двадцать машин.
Вечером происходили странные вещи: двадцать семей становились одной семьей, дети – общими детьми.
Потеря родного угла становилась общей потерей, счастливая жизнь там, на Западе, – общей мечтой.
И бывало так, что из-за болезни одного ребенка отчаяние охватывало двадцать семей или сто человек. И сто человек соблюдали тишину всю ночь и благоговели, зная, что вон в той палатке рожает женщина, а утром сто человек радовались появлению новой человеческой жизни.
Семья, которую еще накануне мучило чувство одиночества и страха, ворошила свой скарб в поисках подарка для новорожденного.
Вечером у костра двадцать семей сливались в одну.
И эта одна семья была ячейкой, которая существовала один вечер, одну ночь.
Из свертка одеял извлекалась гитара, ее настраивали, и ночью звучали песни – песни о народе.
Мужчины пели их со словами, а женщины подтягивали одну мелодию.
Каждую ночь этот мир строился заново, и в нем было все – и дружба и вражда; в нем были хвастуны и трусы, были тихие люди, скромные люди, добрые люди.
Каждой ночью в нем завязывались отношения между людьми, без чего не может существовать ни один мир, и каждым утром он снимался с места, словно бродячий цирк.
Попадая в эти миры, которые возникали и рушились у них на глазах, люди сначала робели, но мало-помалу такое строительство становилось для них привычным делом.