Тогда вперед выходили вожаки, тогда устанавливались правила, рождались законы.
И по мере того как эти миры подвигались к Западу, они становились все более совершенными и благоустроенными, потому что строители их имели теперь опыт за плечами.
Семьи узнавали, что существуют права, которые следует отстаивать: право побыть одному в собственной палатке; право хранить в сердце память о черных днях; право поговорить, послушать; право отклонить или принять помощь, предложить ее самому или отказать в ней; право сына ухаживать за девушкой, дочери – принимать ухаживания; право голодного на кусок хлеба; права беременных и больных, которые превыше всех других прав.
И семьи узнавали, хотя никто их этому не учил, что некоторые права несут с собой зло и их надо искоренять: право нарушить чье-нибудь уединение, нарушить тишину, когдавать и одну ночь, не оградив себя от них.
И по мере того как миры подвигались к Западу, правила становились законами, хотя людей никто этому не учил.
Незаконно пачкать вблизи лагеря; незаконно загрязнять воду где бы то ни было; незаконно есть сытную вкусную пищу на виду у голодных и не делиться с ними.
А там, где существовали законы, там существовали и наказания – наказания всего двух степеней: короткая жестокая драка или остракизм; остракизм был хуже.
Ибо если ты нарушил закон, твое имя и твое лицо всегда с тобой, и тебе нет места ни в одном мире, где бы этот мир ни создавался.
Общественные устои здесь были четко определены и жестки: человек должен был сказать «здравствуйте» при встрече, человек мог жить с женщиной, если уж он сошелся с ней, стал отцом и защитником ее детей.
Но он не мог спать сегодня с одной, а завтра с другой, потому что это угрожало благополучию всех.
Семьи продвигались на Запад, и техника строительства этих миров совершенствовалась, и обитатели их чувствовали себя в безопасности; формы общежития были выработаны твердо, и семья знала, что соблюдение всех правил обеспечивает ей покой и безопасность.
Сами собой возникали органы власти, с вожаками, со старейшинами.
Умный видел, что его ум нужен на каждой стоянке; глупый так и оставался со своей глупостью.
И эта ночная жизнь рождала нечто вроде страховки.
Человек, у которого была еда, кормил голодного и тем самым страховал самого себя от голода.
И когда умирал ребенок, у входа в палатку появлялась кучка монет, потому что ребенка надо хотя бы похоронить как следует, если он не взял от жизни ничего другого.
Где-нибудь на пустыре можно зарыть старика, но не ребенка.
Для постройки таких миров требовались данные физического порядка: в первую очередь вода – речка, ручей или даже оставленный без призора водопроводный кран.
Кроме того, был нужен ровный участок, где разбить палатки, немного дров или хвороста, чтобы развести костер.
Если поблизости была свалка мусора – тем лучше: там можно найти нужные в обиходе вещи – печную трубу, погнутое автомобильное крыло – им загораживают костер от ветра, консервные банки – в них варят, из них едят.
По ночам вдоль шоссе возводились миры.
Люди сворачивали с дороги и отдавали строительству то, что у них было: палатку, сердце, мозг.
Утром палатки убирали, брезент свертывали, шесты привязывали к подножке, постели клали в одно место, посуду в другое.
И по мере продвижения на Запад семьи постепенно осваивали технику постройки жилья по вечерам и разрушения его с первыми утренними лучами; свернутые палатки клались на свое место, кухонная посуда – счетом – на свое, в ящик.
И по мере продвижения машин на Запад каждый член семьи свыкался со своим местом, со своими обязанностями; каждый член семьи – и старый и малый – знал свое место в машине; а поздними душными вечерами, когда машины подъезжали к лагерю, каждый член семьи знал свои обязанности и выполнял их, не дожидаясь чьих-нибудь указаний; ребятишки собирали хворост, приносили воду; мужчины разбивали палатки, раскладывали матрацы; женщины стряпали ужин, кормили семью.
И все это делалось сразу, без понукания.
Семьи, жизнь которых была раньше ограничена стенами дома – ночью, и полями – днем, привыкли теперь к другим границам.
И в жаркие дневные часы они молча сидели в машинах, которые медленно шли на Запад, а по ночам сливались на стоянках с окружающими их людьми.
Они изменили свою жизнь так, как во всей вселенной может изменить ее только человек.
Они уже больше не фермеры, они кочевники.
И думы, расчеты, сосредоточенное молчание, посвящавшиеся раньше полям, теперь посвящались дороге, долгому пути. Западу.
Человек, мысль которого работала раньше в пределах акров, теперь считал мили узкой ленты бетона.
И в его думах, в его заботах уже не было места дождю, ветру, пыли и всходам.
Глаза следили за шинами, уши прислушивались к стукам мотора, внимание было занято маслом, горючим, тонким слоем резины между воздухом и асфальтом.
И сломанная шестерня была трагедией.
Вода вечером – мечтой… Вода и ужин на костре.
Здоровье – это значило, что путь не будет прерван посредине; здоровье – это была тяга, желание ехать все дальше и дальше.
Воля, устремленная вперед, обгоняла их самих; страхи, которые рождала раньше угроза наводнения или засухи, теперь могло вызвать только то, что приостанавливало медленное движение на Запад.
Места привалов уже не менялись – их отделял один от другого день пути.
В дороге некоторые семьи охватывала паника, они ехали днем и ночью, спали в машинах, они спешили на Запад, спасаясь бегством от дороги, от самого движения.
Им так хотелось поскорее осесть, устроиться, что они не сводили глаз с дороги и ехали, не давая отдыха дребезжащим машинам.
Но большинство семей быстро приспособилось и вошло в ритм новой жизни.
И на закате…
Пора подыскивать место для привала.
А вон впереди палатки.
Машина сворачивала с дороги и останавливалась; и так как другие семьи обосновались здесь первыми, надо было держаться как можно учтивее.
Мужчина, глава семьи, выглядывал из кабины.
Можно здесь остановиться – переспать ночь?
Пожалуйста. Для нас такое соседство большая честь.
Вы из какого штата?