– А разве он не писал тебе?
Джоуд смутился.
– Отец у нас писать не мастер, да и не любит он этим делом заниматься.
Фамилию свою подмахнуть может и карандаш помусолит, все честь честью.
А писем не пишет.
Он всегда говорил: «Если мне что надо сказать, так я на словах скажу, а нет – значит, нечего и за карандаш браться».
– Бродил все это время? – спросил Кэйси.
Джоуд бросил на него недоверчивый взгляд.
– А ты разве ничего не знаешь?
Обо мне писали во всех газетах.
– Ничего не знаю.
А что? – Проповедник закинул ногу за ногу и, упершись спиной в ствол ивы, сел ниже.
Время уже перешло за полдень, и солнце наливалось золотом.
Джоуд сказал добродушно:
– Говорить, так сразу, чтобы покончить с этим.
Но будь ты настоящим проповедником, я бы остерегся рассказывать, чтобы тебе не вздумалось молиться надо мной. – Он допил остатки виски и швырнул плоскую темную бутылку в сторону; она легко скользнула по пыли. – Я четыре года просидел в Мак-Алестере.
Кэйси круто повернулся к нему и так насупил брови, что его высокий лоб стал еще выше.
– Тебе неохота об этом говорить?
Я не буду расспрашивать, что ты такое сделал.
– Понадобится, опять то же самое сделаю, – сказал Джоуд. – Убил одного молодчика в драке.
Дело было на танцах, а мы подвыпили.
Он пырнул меня ножом, а я схватил лопату и убил его.
Размозжил ему голову.
Брови Кэйси заняли свое обычное положение.
– Значит, тебе стыдиться нечего?
– Нечего, – сказал Джоуд. – Я получил только семь лет, потому что он первый пырнул меня ножом.
Через четыре года освободили – условно.
– Значит, родные тебе ничего не писали все четыре года?
– Ну как, писали!
В позапрошлом году мать прислала открытку, а этим рождеством – бабка.
И хохот же стоял у нас в камере! Открытка с картинкой.
На картинке елка вся в блестках, будто на ней снег.
Да еще стихи:
Вот пришло к нам рождество,
И у деток торжество.
Глянь под елку – дед-мороз
Нам подарки всем принес.
Бабка, верно, и не видала, что там написано.
Купила у разносчика да постаралась выбрать какую понаряднее.
Ребята в камере чуть не умерли со смеху.
С тех пор так и прозвали меня «деточкой».
А бабка прислала не для смеха. Видит – нарядная, ну и ладно, зачем же еще читать.
В тот год, когда меня посадили, она потеряла очки.
Может, и по сию пору их не нашла.
– А как там с вами обращались, в Мак-Алестере? – спросил Кэйси.
– Да ничего.
Кормят по часам, одевают чисто, и помыться есть где.
Грех жаловаться.
Только без женщин трудно. – Он вдруг рассмеялся. – Одного молодца тоже так освободили, условно. Не прошло и месяца, как он проштрафился и опять попал к нам.
Кто-то его спросил, зачем он нарушил обязательство.