– Слушай… – начал Том.
– Нет.
Ты меня не отговоришь.
Я посидел в этой воде… Теперь уж мне от нее не уйти.
Пойду вниз по берегу.
Рыбой или чем другим как-нибудь прокормлюсь, а реки не брошу.
Никогда не брошу. – Ной выбрался из-под тенистых кустов. – Ты скажи матери, Том. – Он зашагал прочь.
Том проводил его до берега.
– Слушай, дурень…
– Не надо, – сказал Ной. – Мне самому горько, да ничего не поделаешь.
Уйду.
Он круто повернулся и зашагал вдоль берега.
Том пошел было за ним и остановился.
Он видел, как Ной исчез в кустарнике, потом снова вышел из него, огибая излучину реки.
Ной становился все меньше и меньше, и наконец ивняк скрыл его из виду.
Том снял кепку и почесал в затылке.
Потом вернулся назад в тень и лег спать.
На матраце под брезентом, перекинутым через веревку, лежала бабка, а рядом с ней сидела мать.
Воздух там был удушливо жаркий, жужжали мухи.
Бабка лежала голая, прикрытая легкой розовой занавеской.
Она беспокойно поводила головой, бормотала что-то, дышала трудно.
Мать сидела прямо на земле рядом с ней и, отгоняя мух куском картона, овевала горячим воздухом сморщенное старческое лицо.
Роза Сарона сидела напротив и не сводила глаз с матери.
Бабка повелительно крикнула:
– Уилл!
Уилл!
Поди сюда, Уилл. – Ее глаза приоткрылись и злобно сверкнули по сторонам. – Пусть сюда идет.
Я до него доберусь.
Я ему все волосы повыдеру.
Она закрыла глаза, откинула назад голову и хрипло забормотала.
Мать все помахивала и помахивала картонкой.
Роза Сарона растерянно посмотрела на старуху.
– Совсем расхворалась, – сказала она.
Мать подняла на нее глаза.
Взгляд у матери был терпеливый, но лоб ее бороздили морщины.
Она помахивала картонкой, отгоняя мух.
– Когда человек молод, Роза, все, что ни случится, для него как-то особняком стоит, отдельно от всего остального.
Я это знаю, Роза, я помню. – Ее губы любовно произносили имя дочери. – Придет тебе время рожать, и ты будешь думать, что весь мир где-то далеко, а ты одна.
Тебе будет больно, Роза, и эта боль будет только твоя; и вот эта палатка, Роза, она тоже стоит особняком от всего мира. – Мать резко махнула картонкой, и большая синяя муха описала два круга под брезентом и с громким жужжаньем вылетела на слепящий солнечный свет.
Мать продолжала: – Наступает такое время у женщины в пожилые годы, когда смерть одного человека она свяжет с другими смертями и рождение ребенка свяжет с рождением других ребят. А рождение и смерть – это как половинки одной вещи.
И тогда тебе уж не кажется, что твои беды и радости стоят особняком.
Тогда не так уж больно терпеть боль, Роза, потому что болит не только у тебя, а и у других… Хочется рассказать тебе об этом как следует, а не умею. – И голос у нее был такой мягкий, и в нем было столько любви, что на глаза у Розы Сарона навернулись слепящие слезы. – Возьми помахай, – сказала мать и протянула дочери картонку. – Ей от этого легче… Да… хочется все тебе объяснить, а не умею.
Бабка сдвинула брови над закрытыми глазами и пронзительно закричала:
– Уилл!
Опять весь измазался!
И когда я его чистым увижу? – Ее рука со скрюченными пальцами дернулась кверху и почесала щеку.
Рыжий муравей перебежал с занавески на дряблую, морщинистую шею.
Мать быстро протянула руку, сняла его, раздавила и вытерла пальцы о платье.
Не переставая помахивать картонкой, Роза Сарона подняла глаза на мать.
– Она… – И не договорила, точно обжегшись словом.