И да простится вам такое жестокосердие.
Снова опустившись на землю, мать посмотрела на бабку, и лицо у нее было напряженное, суровое.
– Она измучилась, – сказала мать. – Она просто измучилась.
Бабка металась головой по подушке и невнятно бормотала что-то.
Женщина с надменным видом вышла из-под навеса.
Мать не отрывала глаз от старческого лица.
Роза Сарона махала картонкой, разгоняя струи горячего воздуха.
Она сказала:
– Ма!
– Что?
– Почему ты не позволила им помолиться?
– Сама не знаю, – ответила мать. – Иеговиты хорошие люди.
Завывают и скачут во славу господню.
Не знаю… Так, нашло на меня что-то.
Я бы сейчас этого не вынесла.
Сил не хватило бы.
Где-то неподалеку послышались монотонные распевы.
Слов молитвы нельзя было различить.
Голос то затихал, то становился громче и начинал распев на более высокой ноте.
Вот в паузу вступили ответные голоса, и тогда первый зазвучал торжественно и властно.
Снова пауза, и снова протяжный подхват.
Фразы молитвы становились все короче, отрывистее, точно приказания, а в ответных голосах слышались жалобные нотки.
Ритм распева стал напряженнее.
Голоса – мужские и женские – звучали в унисон, но вот один женский голос взлетел в истошном крике, диком и яростном, точно крик животного; его подхватили контральто, отрывистое, лающее, и тенор, по-волчьи забирающий вверх.
Слова молитвы оборвались, уступив место реву и притоптыванию ног по земле.
Мать обдало дрожью.
Роза Сарона дышала тяжело и прерывисто, а рев не смолкал, и казалось, что еще секунда, и людские легкие не выдержат такого напряжения.
Мать сказала:
– Не могу слушать.
Что это со мной стало?
Высокий голос перешел с крика на истерический визг, шакалье тявканье. Топот стал громче.
Голоса срывались один за другим, и наконец весь хор разразился рыданиями, хриплыми стонами; к топоту примешались звуки ударов по телу, а потом стоны перешли в тихое поскуливание, точно щенята скулили у миски с едой.
Роза Сарона приглушенно всхлипывала.
Бабка сбила занавеску с ног, похожих на серые узловатые палки, и тоже заскулила по-щенячьи.
Мать снова прикрыла ей ноги занавеской.
И тогда бабка глубоко вздохнула, дыхание у нее стало ровнее и свободнее, опущенные веки больше не вздрагивали.
Она крепко уснула, открыв рот и всхрапывая.
Жалобное поскуливание невдалеке становилось все тише и тише и наконец совсем смолкло.
Роза Сарона подняла на мать полные слез глаза:
– Помогло, – сказала она. – Бабке это помогло.
Она заснула.
Мать сидела опустив голову. Ей было стыдно.
– Может, зря я обидела хороших людей?
Бабка спит.
– Сходи к нашему проповеднику, он отпустит тебе твой грех, – сказала Роза Сарона.
– Я пойду… только он не такой, как все.
Может, это его вина, что я не позволила тем людям помолиться здесь.
Наш проповедник думает так: все, что люди ни сделают, все хорошо. – Мать взглянула на свои руки и сказала: – Надо спать. Роза. Если поедем ночью, надо выспаться. – Она легла на землю рядом с матрацем.
Роза Сарона спросила:
– А как же бабка? Ведь ее надо обмахивать.