Он не знает.
– Он говорит: не поедем.
– Да, – сказала она. – Он упрямый.
Я тебя позвала, чтобы ты прочел молитву.
– Я больше не проповедник, – тихо проговорил Кэйси. – Мои молитвы не помогут.
Она провела языком по пересохшим губам.
– Я была в палатке, когда умирал старик.
Тогда ты прочел молитву.
– Это была не молитва.
– Молитва, – сказала она.
– Проповедники таких не читают.
– Молитва была хорошая.
Прочти такую и для меня.
– Я не знаю, что говорить.
Она закрыла глаза и через минуту снова посмотрела на него.
– Тогда помолись про себя.
Вслух не надо.
Помолись без слов.
– У меня нет бога, – сказал он.
– У тебя есть бог.
Ты не знаешь, какой он, но это неважно. – Проповедник склонил голову.
Она боязливо следила за ним.
И когда он поднял голову, напряжение исчезло у нее из глаз. – Вот и хорошо, – сказала она. – Мне это и нужно было.
Почувствовать, что есть кто-то рядом… почувствовать молитву.
Он мотнул головой, точно прогоняя от себя сонливость.
– Не пойму я.
А она сказала:
– Но ты… ты знаешь?
– Знаю, – сказал он, – знаю, а не пойму.
Может, пройдет несколько дней – ты отдохнешь, и тогда вы поедете дальше.
Она медленно покачала головой.
– Во мне уж ничего не осталось, кроме боли.
Я это знаю, только ему говорить не хочу.
Он будет горевать.
А сделать все равно ничего нельзя.
Может, ночью, когда он заснет… Проснется, все-таки легче.
– Хочешь, я не поеду, останусь с тобой?
– Нет, – ответила она. – Нет… Знаешь, в детские годы я хорошо пела.
В наших местах все говорили, что я пою не хуже самой Дженни Линд.
Бывало, придут послушать меня.
Поёшь, а люди стоят рядом, и кажется, будто ты от них неотделима.
Так мне становилось хорошо тогда.
Не каждому дано это почувствовать. И полноту такую в сердце, и близость к людям.
Я тогда все надеялась, что буду петь в театрах, да нет, не сбылось.
И хорошо, что не сбылось.
Когда я пела для них, никто между нами не вставал.
Вот поэтому я и попросила тебя помолиться.
Захотелось мне еще раз почувствовать такую близость.
Песни, молитва – это одно и то же.
Жаль, ты не слышал, как я пела.