А он говорит: «Да кой черт!
У моего старика дома никаких удобств.
Ни электричества, ни душа.
Почитать тоже нечего. Еда невкусная.
Вернулся, говорит, потому, что здесь как-никак и удобства и кормят по часам.
На воле, говорит, неуютно, приходится думать, что с собой дальше делать.
Ну, увел машину и опять сел в тюрьму». – Джоуд достал из кармана табак, отделил один листок, дунув на книжечку папиросной бумаги, и свернул папиросу. – Да и правильно, – сказал он. – Я вчера как подумал, где ночь буду спать, так меня даже страх взял.
Вспомнил свою койку да одного слабоумного у нас в камере – что-то он сейчас поделывает… Я там играл в оркестре.
Хороший был оркестр.
Многие говорили, что нам надо выступать по радио.
А сегодня утром проснулся и не знаю, вставать или еще рано?
Лежу и дожидаюсь, когда дадут побудку.
Кэйси хмыкнул.
– К лесопилке и то привыкают.
Не слышишь, как пилы визжат, и все будто недостает чего-то. На пыльно-желтом свету земля отливала золотом.
Кукуруза тоже казалась совсем золотой.
Стайка ласточек пронеслась в небе, должно быть, к какому-нибудь ручейку поблизости.
Черепаха предприняла еще одну попытку совершить побег.
Джоуд перегнул посередине козырек кепки.
Продольное ребро на козырьке напоминало теперь вороний клюв.
– Ну, надо двигаться, – сказал он. – По жаре идти не очень приятно, да сейчас не так уж печет.
Кэйси выпрямился.
– Я у старого Тома целый век не был, – сказал он. – Давно хочу с ним повидаться.
Я ведь сколько времени к вам ходил со словом божьим. Денег никогда не брал, только кормили меня.
– Пошли, – сказал Джоуд. – Отец будет рад.
Он всегда говорил: куда такому ернику проповедовать! – Джоуд поднял с земли пиджак и подоткнул его со всех сторон вокруг башмаков и черепахи.
Кэйси пододвинул к себе парусиновые туфли и сунул в них босые ноги.
– Я не такой смелый, как ты, – сказал он. – В пыли не разберешь, того и гляди, напорешься на колючую проволоку или на стекло.
Ногу порезать – хуже ничего быть не может.
Они помедлили, прежде чем переступить линию тени, и потом подались вперед, под желтые солнечные лучи, точно два пловца, которые спешат переплыть реку.
Сделав несколько быстрых шагов, они убавили ходу и пошли медленно, как бы в раздумье.
Кукурузные стебли отбрасывали косые серые тени, в воздухе стоял душный запах нагретой пыли.
Кукурузное поле кончилось, уступив место темно-зеленому хлопчатнику. Темно-зеленые листья, покрытые слоем пыли, маленькие, только начинающие формироваться коробочки.
Всходы хлопчатника были неровные; в ложбинах, где вода задерживалась дольше, кусты росли густо, на высоких местах поле было совсем плешивое.
Хлопчатник отстаивал свою жизнь в борьбе с солнцем.
А горизонт затягивало рыжеватой мглой, сквозь которую ничего не было видно.
Пыльная дорога стлалась впереди волнистой линией.
Ивы, стоявшие по берегам ручья, сворачивали вслед за ним на запад, а северо-западнее, вплотную к редкому кустарнику, подходил участок невозделанной земли.
Пахло раскаленной пылью, и воздух был такой сухой, что слизь в носу подсыхала коркой, а из глаз текли спасительные для роговицы слезы.
Кэйси сказал:
– Смотри, ведь кукуруза хорошо поднималась, пока ее не забило пылью.
Богатый урожай бы сняли.
– Каждый год одно и то же, – сказал Джоуд. – Я как себя помню, каждый год ждали урожая – и ни разу не дождались.
Дед говорил, что земля только первые пять лет хорошо родила, пока в ней еще оставался перегной от сорняка.
Дорога сбежала вниз по холму и поднялась на следующий.
Кэйси сказал:
– Отсюда до старого Тома не больше мили.
По-моему, еще два подъема, а за третьим будет ваш дом.
– Правильно, – сказал Джоуд. – Если только его не украли, как в свое время отец украл.
– Дом украл?