Уж очень они были старые.
Кто по-настоящему все увидит, так это Руфь и Уинфилд.
Отец сказал:
– Смотри, как наш Томми разговаривает, как большой, будто проповедь читает.
А мать грустно улыбнулась:
– Да… Томми стал большой, вырос… так вырос, что до него и не дотянешься.
Они спускались вниз, круто поворачивая, петляя вместе с шоссе, и то теряли долину из виду, то находили снова.
Снизу до них долетало ее горячее дыхание с горячим запахом зелени, смолистым запахом гринделий.
Вдоль шоссе трещали цикады.
Том увидел впереди гремучую змею, наехал на нее, раздавил колесами и так и оставил корчиться посреди дороги.
Он сказал:
– Надо разыскать, где тут есть следователь.
Надо, чтобы у бабки были приличные похороны.
Па, сколько у нас осталось денег?
– Около сорока долларов, – ответил отец.
Том засмеялся.
– Здорово!
Это для начала-то!
Ни с чем приехали. – Он хмыкнул, и тут же лицо у него стало суровое.
Он натянул козырек кепки на самые глаза.
А грузовик спускался вниз под уклон, к широкой долине.
Глава девятнадцатая
Когда-то давно Калифорния принадлежала Мексике, а ее земли – мексиканцам; а потом в страну хлынула орда оборванных, не знающих покоя американцев.
И так сильна была в них жажда земли, что они захватили эту землю – завладели землей Саттера, землей Герреро, захватили большие поместья, искромсали их, дрались каждый за свой кусок, рыча, как освирепевшие, изголодавшиеся звери, и охраняли захваченное с оружием в руках.
Они построили там дома и сараи, они вспахали землю и засеяли ее.
И стали считать себя хозяевами этой земли.
Мексиканцы были народ слабый и сытый.
Они не могли отстаивать свои права, потому что не было для них в мире ничего такого, к чему можно тянуться с той жадностью, с какой тянулись к земле американцы.
И с годами скваттеры стали уже не скваттерами, а собственниками; и дети их выросли и народили детей на этой земле.
И они утолили свой голод, звериный голод, сосущий, терзающий внутренности голод, утолить который могли только земля, вода, благодатное небо над этой землей, зеленые всходы, набухающие соками корни.
Они владели всем этим в столь полной мере, что перестали что-либо видеть вокруг себя.
Их уже не терзала тоска по акру плодородной земли и по блестящему на солнце плугу, по семенам и по ветряной мельнице, помахивающей крыльями.
Они уже не вставали до зари, прислушиваясь к первому чириканью сонных птиц, не чувствовали на лице утреннего ветерка, не дожидались первых лучей, чтобы выйти на милое их сердцу поле.
Все это отошло в прошлое; урожай исчислялся теперь долларами, земля оценивалась как основной капитал плюс проценты, урожаи покупались и продавались еще до посева.
И теперь неурожайный год, засуха и наводнение стали для них не смертью, на какой-то срок обрывающей течение жизни, а всего лишь убытком.
И деньги измельчили их любовь к земле, и их страсть каплю за каплей высушили проценты, и они стали теперь не фермерами, а мелкими лавочниками, торгующими урожаем, мелкими фабрикантами, которые продают прежде, чем производят.
А потом неудачливым лавочникам пришлось распроститься со своей землей и уступить ее лавочникам более деловым.
Как бы человек ни был разумен, как бы он ни любил землю и зеленые всходы, это не помогало ему уцелеть, если из него не получалось лавочника.
И с годами землей завладели крупные дельцы; и участки становились все крупнее, но число их уменьшалось.
Теперь земледелие стало промышленностью, и собственники пошли по пути древнего Рима, хотя сами они не подозревали этого.
Они ввозили рабов, хотя и не называли этих людей рабами: китайцев, японцев, мексиканцев, филиппинцев.
Эти люди могут прожить на одном рисе и бобах, говорили крупные дельцы.
Много ли таким надо? Платить им как следует?
Да они не будут знать, на что тратить деньги.
Вы посмотрите, как они живут.
Вы посмотрите, что они едят.
А если начнут привередничать – высылайте их отсюда немедленно.
Земельные участки росли и росли, число владельцев уменьшалось.
А число фермеров, оставшихся на земле, стало просто жалким.
Побои, страх и голод довели ввезенных рабов до того, что многие из них вернулись к себе на родину, другие отбились от рук, и их перестреляли или выгнали из страны.