И больше всего их страшило вот что: триста тысяч… если у этих трехсот тысяч найдется вожак, главарь… тогда конец.
Триста тысяч человек, голодных, несчастных. Если бы они поняли самих себя, земля перешла бы к ним, и никакие винтовки, никакие газы не остановили бы их.
А крупные собственники – те, кого богатство сделало и больше и меньше рядового человека, – готовили себе гибель, хватаясь за средства, которые в конечном счете должны будут обратиться против них.
Каждый их шаг, каждый акт насилия, каждый налет на бесчисленные гувервили, каждый шериф, расхаживающий по переселенческому лагерю, отдаляли немного день гибели и способствовали неизбежности этого дня.
Люди присаживались на корточки – люди с заострившимися чертами лица, отощавшие от голода, ожесточившиеся от борьбы с голодом; взгляд хмурый, челюсти сжаты.
А вокруг них расстилалась плодородная земля.
Слышал, что случилось с ребенком вон в той палатке, четвертой с краю?
Нет, я только что пришел.
Малыш метался во сне, плакал.
Родители думали, это от глистов.
Дали глистогонного, а он умер.
Говорят, есть такая болезнь – «черный язык», у него это и было.
От плохой пищи так болеют.
Бедняга…
А у родителей нет денег на похороны.
Придется хоронить как нищего.
Вот беда!
И руки опускались в карманы, доставали мелочь.
У входа в палатку росла горстка серебра.
И родители находили ее там.
Наш народ – хороший народ; наш народ – добрый народ.
Даст бог, придет то время, когда добрые люди не всё будут бедняками.
Даст бог, придет то время, когда ребятам будет что есть.
И собственники знали, что придет то время, когда молитвы умолкнут.
И тогда конец.
Глава двадцатая
Дети, Конни, Роза Сарона и проповедник сидели на грузовике перед конторой следователя в Бейкерсфилде.
Сидеть было жарко и неудобно, затекли ноги. Они дожидались отца, матери и дяди Джона, которые прошли к следователю.
Вскоре из конторы вынесли корзину и положили в нее длинный сверток, снятый с грузовика.
Они сидели на солнцепеке, дожидаясь, когда следствие будет закончено, причины смерти установлены и удостоверение подписано.
Эл и Том бродили по улице, останавливались у витрин, с любопытством разглядывали прохожих.
И наконец мать, отец и дядя Джон вышли из конторы – вышли притихшие, молчаливые.
Дядя Джон взобрался наверх.
Отец и мать сели в кабину.
Том и Эл вернулись, и Том сел за руль.
Он сидел молча, дожидаясь указаний, куда ехать.
Отец смотрел в одну точку прямо перед собой; его черная шляпа была низко надвинута на лоб.
Мать потирала пальцами уголки рта, и взгляд у нее был отсутствующий, потерянный, мертвый от усталости.
Отец глубоко вздохнул.
– Ничего не поделаешь, – сказал он.
– Я знаю, – сказала мать. – А все-таки… ей хотелось, чтобы похороны были хорошие.
Она всегда об этом говорила.
Том покосился на них.
– На общественный счет? – спросил он.
– Да. – Отец мотнул головой, словно стараясь вернуться к действительности. – Денег не хватило.
Не осилили. – Он повернулся к матери. – Ты не горюй.
Как ни ломай голову, что ни придумывай, все равно ничего не поделаешь.
Нет денег. Бальзамирование, гроб, пастор, место на кладбище… Мы и десятой части не наскребем.
А что могли, то сделали.
– Я знаю, – сказала мать. – Я просто не могу забыть, как она всегда говорила, чтобы похороны были хорошие.