Он ее прирезал тут же и велел матери затопить плиту.
Потом вырезал отбивных, положил их на сковороду и поставил на огонь, а ребра и окорок – в духовку.
Отбивные съел, а тем временем ребра были готовы; ребра съел – окорок поджарился.
Принялся он за этот окорок: отхватит кусище – и в рот.
Мы, ребята, от него не отходим, клянчим, – ну он угостил нас; а отцу не дал ни кусочка.
Наконец так объелся, что стошнило; делать нечего – завалился спать.
Пока спал, мы с отцом окорок прикончили.
Утром дядя Джон встает и второй окорок в духовку.
Отец его спрашивает:
«Джон, неужто ты всю тушу собираешься съесть?»
А он говорит:
«Собираюсь, Том, только боюсь, как бы она не протухла, прежде чем я ее одолею.
Возьми немного себе, а мне верни два мотка проволоки».
Ну, отец не дурак был.
Пусть, мол, обжирается. Дяде Джону уезжать пора, а свинина только наполовину съедена.
Отец говорит:
«Ты бы ее засолил».
Но дядя Джон, он такой: захочет свинины, так подавай ему целую свинью, а наелся – глаза бы на нее не глядели.
Уехал, а что осталось, отец засолил.
Кэйси сказал:
– Если бы я по-прежнему был проповедником, сейчас бы вывел из этого урок и прочел бы тебе проповедь. Но больше проповедей от меня никто не услышит.
Как ты думаешь, почему он так сделал?
– Не знаю, – ответил Джоуд. – Жаден был до свинины.
А я сейчас вспомнил и сам разохотился.
За все четыре года только четыре куска жареной свинины и съел – по одному на рождество.
Кэйси сказал напыщенным тоном:
– Может быть, Том зарежет откормленного тельца для своего блудного сына, как в писании?
Джоуд презрительно рассмеялся:
– Ты отца не знаешь.
Когда он режет курицу, так от нее не столько крику, сколько от него самого.
Не может он этого делать.
Свинью всегда бережет к рождеству, а она в сентябре сдохнет от какой-нибудь болезни, и есть нельзя.
Зато дядя Джон захочет свинины, так наестся до отвала, можете не сомневаться.
Они поднялись на гребень холма и увидели внизу ферму Джоудов.
И Том Джоуд остановился.
– Тут что-то не то, – сказал он. – Посмотри-ка на дом.
Неладно дело.
И не видать никого.
Они стояли, глядя вниз, на небольшую кучку строений.
Глава пятая
Хозяева земли приезжали на свою землю, но чаще всего они присылали вместо себя посредников.
Посредники являлись в закрытых машинах, они перетирали пальцами щепотки сухой земли, а иногда загоняли в почву земляной бур и брали пробу.
Сидя в спаленных солнцем палисадниках, арендаторы тревожно следили за машинами, снующими по полям.
А потом посредник въезжал во двор фермы и, не выходя из автомобиля, заводил разговор через окно кабины.
Первые несколько минут арендаторы стояли рядом с машиной, потом присаживались на корточки и, подобрав с земли прутик, выводили им узоры в пыли.
В открытые двери выглядывали женщины, а из-за их спин – дети. Светлоголовые дети стояли, широко открыв глаза, потирая одну босую ногу о другую, шевеля пальцами.
Женщины и дети присматривались к мужчинам, которые разговаривали с посредниками.
Они стояли молча.
Хозяева и их агенты бывали разные; некоторые говорили мягко, потому что им было тяжело делать то, что они делали; другие сердились, потому что им было тяжело проявлять жестокость; третьи держались холодно, потому что они давно уже поняли: хозяин должен держаться холодно, иначе ты не настоящий хозяин.
И все они подчинялись силе, превосходящей силу каждого из них в отдельности.