– Села от пота, на голову не лезет, – сказал он и посмотрел на шевелившиеся босые пальцы Кэйси. – Может, ты оторвешься на минутку от своих мыслей?
Послушаешь, что я скажу? Кэйси повернул к нему голову на длинной, как стебель, шее.
– Я все время слушаю.
Потому и задумываюсь. Сначала слушаю, что люди говорят, а потом начинаю понимать, что они чувствуют.
Я их все время слышу, я их чувствую; люди бьют крыльями, точно птицы, залетевшие на чердак.
Кончится тем, что поломают они себе крылья о пыльные стекла, а на волю так и не вырвутся.
Том долго смотрел на него широко открытыми глазами, потом отвернулся и взглянул на серую палатку шагах в двадцати от них.
На ее оттяжках были развешаны выстиранные комбинезоны, рубашки и платья.
Он тихо сказал:
– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить.
А ты уж сам все видишь.
– Вижу, – подтвердил Кэйси. – Таких, как мы, целая армия, а узды на нее нет. – Он опустил голову и медленно провел рукой по лбу и по волосам. – Я везде это видел.
Везде, где мы ни останавливались.
Люди изголодались, дорвутся до мяса, а сытости не чувствуют.
А когда вконец изголодаются, так что сил нет терпеть, тогда просят меня помолиться. И иногда я молился. – Он обнял колени руками и подтянул ноги повыше. – Я раньше думал, что молитва помогает.
Прочтешь молитву – и все горести налипнут на нее, как мухи на клейкую бумагу. Молитва улетит и все унесет с собой.
А сейчас так не бывает.
Том сказал:
– Молитва мяса никогда не давала.
Для этого свинья требуется.
– Да, – сказал Кэйси. – И господь бог жалованья тоже никому не платит.
Люди хотят жить по-людски, хотят растить детей.
На старости лет всем хочется посидеть на крылечке и посмотреть, как заходит солнце.
А молодым – потанцевать, попеть и слюбиться друг с дружкой.
Есть, выпить кое-когда, трудиться – это всем хочется.
Задать такую работу мускулам, чтобы все тело разломило от усталости.
А черт!
Что это я разболтался.
– Кто тебя знает, – сказал Том. – Болтай – слушать приятно.
Но когда же ты бросишь свои думы?
Надо ведь и за работу приниматься. Всем надо.
Деньги на исходе.
Отец отдал пять долларов, чтобы над бабкиной могилой прибили дощечку с надписью.
Денег осталось самая малость.
Поджарый рыжий пес выбежал из-за палатки, вынюхивая что-то на земле.
Он держался с опаской, готовясь в любую минуту удрать.
Подбежав почти вплотную к Тому и проповеднику, он вдруг учуял их, поднял голову, отскочил и бросился наутек с поджатым хвостом.
Кэйси проводил его глазами и сказал со вздохом:
– Никому я добра не приношу.
Ни себе, ни другим.
Может, мне лучше уйти?
Ем ваш хлеб, занимаю место.
А взамен ничего не даю.
Может, найду где-нибудь постоянную работу, тогда выплачу вам хоть часть своего долга.
Том открыл рот и постучал по зубам сухим прутиком.
Глаза его смотрели на лагерь – на серые палатки и лачуги из жести и картона.
– Хорошо бы сейчас табаку раздобыть, – сказал он. – Я век не курил.
В Мак-Алестере мы без курева не сидели.
Меня иной раз назад туда тянет. – Он снова постучал прутиком по зубам и вдруг повернулся к проповеднику. – Ты в тюрьме никогда не сидел?
– Нет, – сказал Кэйси, – не приходилось.