Некоторые ненавидели математику, которая заставляла их прийти сюда, другие боялись ее; а были и такие, кто преклонялся перед этой математикой, потому что, положась на нее, можно было не думать, можно было заглушить в себе всякое чувство.
Если землей владел банк или трест, посредник говорил: банку, тресту нужно то-то и то-то; банк, трест настаивает, требует… – словно банк или трест были какие-то чудовища, наделенные способностью мыслить и чувствовать, чудовища, поймавшие их в свою ловушку.
Они, агенты, не отвечали за действия банков и трестов, – они были всего лишь люди, рабы, а банк – он и машина, он и повелитель.
Кое-кто из агентов даже гордился тем, что они в рабстве у таких холодных и могучих повелителей.
Агенты сидели в машинах и разъясняли людям: вы же знаете, земля истощена.
Сколько лет вы здесь копаетесь, и не запомнишь.
Арендаторы, присевшие на корточки, кивали головой, думали, выводили узоры в пыли, – да, знаем, да… Если б только поля не заносило пылью, если б только почва не выветривалась, тогда еще можно было бы терпеть.
Агенты гнули свое: вы же знаете, земля истощается год от года.
Вы же знаете, что делает с ней хлопок, – губит ее, высасывает из нее все соки.
Арендаторы кивали головой: они знают, они всё знают.
Если бы применять севооборот, тогда земля снова напиталась бы соками.
Да, но теперь уж поздно.
И агенты разъясняли махинации и расчеты чудовища, которое было сильнее их самих.
Арендатор может продержаться на земле, даже если ему хватает только на прокорм и на уплату налогов.
Да, правильно. Но если выпадет неурожайный год, он должен будет взять ссуду в банке.
А банку или тресту нужно другое, ведь они дышат не воздухом, они едят не мясо.
Они дышат прибылью; они едят проценты с капитала.
Если им не дать этого, они умрут, так же как умрем мы с вами, если нас лишат воздуха, лишат пищи.
Грустно, но что поделаешь.
Поделать ничего нельзя.
Люди, присевшие на корточки, поднимали глаза, силясь понять, в чем тут дело.
Дайте нам время.
Может, следующий год будет урожайный.
Разве сейчас угадаешь, какой родится хлопок?
А войны? Разве сейчас угадаешь, какие будут цены на хлопок?
Ведь из него делают взрывчатые вещества.
И обмундирование.
Будут войны – и цены на хлопок подскочат.
Может, в следующем же году.
Они вопросительно поглядывали на своих собеседников.
На это нельзя рассчитывать.
Банк – чудовище – должен получать прибыль все время.
Чудовище не может ждать.
Оно умрет.
Нет, уплату налогов задерживать нельзя.
Если чудовище хоть на минуту остановится в своем росте, оно умрет.
Оно не может не расти.
Холеные пальцы начинали постукивать по оконной раме кабины, заскорузлые пальцы крепче сжимали снующие в пыли прутики.
Женщины в дверях спаленных солнцем домишек вздыхали, переступали с ноги на ногу, а та ступня, что была внизу, теперь потирала другую ступню, а пальцы шевелились по-прежнему.
Собаки подходили к машине, обнюхивали ее и одно за другим поливали все четыре колеса.
Куры лежали в нагретой солнцем пыли, распушив перья, чтобы сухая пыль проникла до самой кожи.
А в хлеву, над мутной жижей в кормушках, недоуменно похрюкивали свиньи.
Люди, сидевшие на корточках, снова опускали глаза.
Чего вы от нас хотите?
Нельзя же уменьшить нашу долю с урожая, мы и так голодаем.
Дети никогда не наедаются досыта.
Нечего надеть – ходим в лохмотьях.
Не будь и у соседей так же плохо с одеждой, мы бы постыдились показываться на молитвенных собраниях.
И наконец агенты выкладывали все начистоту.
Аренда больше не оправдывает себя.