Отец сказал:
– И что он выдумал, этот проповедник?
Руфь и Уинфилд подкрались поближе, чтобы послушать их разговор.
Дядя Джон проводил глубокие борозды в земле длинным ржавым гвоздем.
– Он понимает, что такое грех.
Я спрашивал его об этом, он мне все объяснил; только не знаю, правильно ли так рассуждать.
Он говорит: если человек думает, что содеял грех, значит это грех и есть. – Глаза у дядя Джона были усталые, грустные. – Я всегда от всех таился, – сказал он. – У меня такие грехи есть, о которых я никому не рассказывал.
Мать повернулась к нему:
– А рассказывать не надо, Джон.
Поведай все богу.
Не отягощай других своими грехами.
Это нехорошо.
– Они мне покоя не дают, – сказал Джон.
– Все равно другим не рассказывай.
Пойди к реке, залезь в воду с головой и выскажи все, что тебе хочется.
Отец медленно кивал головой, слушая мать.
– Ма правильно говорит.
Тебе-то полегчает, когда другим расскажешь, а грех твой пойдет вширь.
Дядя Джон посмотрел на позолоченные солнцем горы, и золото их отразилось у него в зрачках.
– Я все стараюсь одолеть это, – сказал он, – и не могу.
Душу они мне съедают.
Позади него Роза Сарона, пошатываясь, вышла из палатки.
– Где Конни? – раздраженно спросила она. – Я его целый век не видела.
Куда он ушел?
– Он мне не попадался, – ответила мать. – Увижу, пошлю к тебе.
– Мне нездоровится, – сказала Роза Сарона, – а он оставляет меня одну.
Мать посмотрела на опухшее лицо дочери.
– Ты плакала, – сказала она.
Слезы снова навернулись на глаза Розы Сарона.
Мать продолжала твердым голосом:
– Возьми себя в руки.
Ты не одна – нас много.
Возьми себя в руки.
Сядь почисть картошку.
Нечего над собой причитать.
Роза Сарона пошла было назад в палатку.
Она старалась избежать строгого взгляда матери, но этот взгляд заставил ее вернуться к костру.
– А зачем он ушел, – сказала она, но слезы у нее высохли.
– Примись за дело, – сказала мать. – А то сидишь одна в палатке и причитаешь сама над собой.
Некогда было мне за тебя взяться.
А уж сейчас возьмусь.
Бери нож и чисть картошку.
Роза Сарона послушно опустилась на колени у костра.
Она злобно сказала:
– Пусть только придет.
Я ему покажу.
Губы матери раздвинулись в медленной улыбке:
– Смотри, как бы он тебя не побил.
Ты сама на это напрашиваешься – ноешь, причитаешь.
Побьет, я ему спасибо скажу.