Том наклонил голову набок, чтобы лучше расслышать.
Монотонный голос тянул:
– Прочь от земной обители душа моя ушла.
Душа моя в спасителе прибежище нашла. – Дальше послышалось неясное бормотанье, а потом все смолкло.
Том сбежал по насыпи, держа прямо на этот голос.
Пройдя несколько шагов, он остановился и снова прислушался.
Теперь голос был совсем близко, он тянул все так же медленно и без всякого мотива: – Когда Мэгги помирала, она грустно мне шептала: я на память подарю тебе штаны – да, да. А штаны из красной байки, я скажу вам без утайки…
Том осторожно двинулся вперед.
Он увидел неясную в темноте фигуру, подкрался и сел рядом с ней.
Дядя Джон запрокинул бутылку, и виски с бульканьем полилось ему в рот.
Том спокойно сказал:
– Стой.
А мне?
Дядя Джон повернулся к нему:
– Ты кто такой?
– Успел позабыть?
Ты уже четыре раза глотнул, а я только разок.
– Нет, Том.
Ты меня не дурачь.
Я один сидел.
Тебя здесь не было.
– А сейчас-то я здесь?
Может, все-таки дашь хлебнуть?
Дядя Джон снова поднес бутылку ко рту, виски забулькало.
Бутылка была пустая.
– Все, – сказал он. – Умереть бы мне.
Вот как хочется умереть!
Потихоньку, будто засыпаешь… Потихоньку.
Устал я.
Устал.
Заснуть и больше не проснуться. – Он затянул нараспев: – В короне буду… в золотой короне.
Том сказал:
– Дядя Джон, слушай.
Мы уезжаем.
Пойдем, ляжешь на грузовик поверх вещей и уснешь.
Джон покачал головой.
– Нет.
Уходи.
Я не хочу.
Я здесь останусь.
Незачем мне возвращаться.
Какой от меня толк? Волочу за собой грехи, точно штаны грязные, пачкаю хороших людей.
Нет.
Не поеду.
– Пойдем.
Все равно мы без тебя не уедем.
– Поезжайте.
Какой от меня толк?
От меня толку нет.
Волочу свои грехи, других ими пачкаю.