Один раз ты уже сделал, как надо.
И второй раз сделаешь.
– Да, а потом перестанешь считать себя порядочным человеком.
– Успокойся, – повторяла она. – Наберись терпения.
Ведь мы… мы будем жить, когда от всех этих людей и следа не останется.
Мы народ, Том, мы живые.
Нас не уничтожишь.
Мы народ – мы живем и живем.
– Мы одни щелчки терпим.
– Правильно. – Мать тихо засмеялась. – Может, потому мы такие крепкие.
Богачи поживут-поживут – и умирают, и дети у них никудышные, неживучие.
А мы, Том, – нам ни конца ни краю не видно.
Ты не огорчайся, Том.
Наступят и другие времена.
– Откуда ты это знаешь?
– Я сама не знаю откуда.
Они въехали в город, и Том свернул на боковую улицу, чтобы миновать центр.
Он взглянул на мать при свете уличных фонарей.
Лицо у нее было спокойное и глаза смотрели как-то по-новому – словно вечные, не боящиеся времени глаза статуи.
Том протянул правую руку и тронул ее за плечо.
Он не мог иначе.
И тут же взялся за руль.
– Никогда раньше не слышал, чтобы ты столько говорила, – сказал он.
– Раньше это было не нужно, – сказала она.
Том проехал несколько окраинных улиц и, когда город остался позади, повернул назад.
У перекрестка стоял столб с цифрой
«99».
Он повел машину на юг.
– А все-таки к северу нас не завернули, – сказал он. – Куда нам надо, туда мы и едем, даже если пришлось кое-чем поступиться ради этого.
Свет тусклых фар тянулся вперед, нащупывая широкую гладь черного шоссе.
Глава двадцать первая
Снявшиеся с места, выехавшие на поиски новой жизни люди стали теперь кочевниками.
Перед семьями, которые жили на небольших клочках земли, жили и умирали на своих сорока акрах, кормились или голодали, беря от сорока акров всё, что эти сорок акров могли дать, – расстилался теперь весь Запад.
И они метались в поисках работы; людские потоки заливали широкие шоссе, людские толпы теснились вдоль придорожных канав.
Им на смену шли другие.
По широким шоссе потоком двинулись люди.
Прежде на Среднем Западе и на Юго-Западе жил простой народ – землепашцы, в которых индустрия не изменила ни одной черты; которые росли вдалеке от машин и не знали, что, попадая в частные руки, эти машины становятся грозной силой.
Они жили, не ощущая на себе парадоксов индустрии.
Они не утеряли способности остро чувствовать нелепости индустриального века.
И вдруг машины согнали этих людей с места, и они очутились на дороге.
Жизнь на колесах изменила их; дороги, придорожные лагери, боязнь голода и самый голод изменили их.
Дети, которых нечем было накормить, изменили их, непрестанное движение изменило их.
Они стали кочевниками.
И людская враждебность изменила, сблизила, спаяла их, – та враждебность, которая заставляла каждый маленький городок браться за оружие и встречать их словно захватчиков, – отряды, вооруженные кирками, клерки и лавочники, вооруженные винтовками, охраняли свой мир от своего же народа.
Когда кочевники заполнили дороги, на Западе поднялась паника.
Собственники не помнили себя от страха, дрожа за свою собственность.
Люди, никогда не знавшие голода, увидели глаза голодных.
Люди, никогда не испытывавшие сильных желаний, увидели жадный блеск в глазах кочевников.
И жители городов, жители богатых предместий объединились в целях самозащиты; они убедили себя: мы хорошие, а эти захватчики плохие, – как убеждает себя каждый человек, прежде чем поднять оружие.
Они говорили: эти проклятые Оки – грязные, как свиньи, они – темный народ.