Они дегенераты, они сексуальны, как обезьяны.
Эти проклятые Оки – воры.
Они крадут все, что попадется под руку.
У них нет ни малейшего уважения к собственности.
И последнее было верно, ибо откуда не имеющему собственности человеку знать болезненный зуд собственничества.
И, защищаясь, люди говорили: Оки разносят заразу, они нечистоплотны.
Их детей нельзя допускать в школы.
Они чужаки.
Как бы вам понравилось, если б ваша сестра гуляла вот с таким Оки?
Люди на Западе всеми силами разжигали в себе жестокость.
Они формировали части, отряды и вооружали их – вооружали дубинками, винтовками, газовыми бомбами.
Страна принадлежит нам.
Мы не допустим, чтобы всякие Оки отбивались от рук.
Но тем, кому дали оружие, не принадлежало здесь ни клочка земли, а они мнили себя собственниками.
У клерков, которые ходили по вечерам на военную муштру, тоже ничего не имелось за душой, а у мелких лавочников были только полные ящики долговых записок.
Но даже долг – это нечто существенное, и конторская работа – это тоже нечто существенное.
Клерк думал: я получаю пятнадцать долларов в неделю.
А что, если какой нибудь проклятый Оки пойдет на ту же работу за двенадцать?
И мелкий лавочник думал: разве я могу тягаться с человеком, который никому не должен?
И кочевники стекались со всех сторон на дороги, и в глазах у них был голод, в глазах у них была нужда.
Они не владели логикой, не умели уложить свои действия в систему, они были сильны только своим множеством, они знали только свои нужды.
Когда где-нибудь находилась работа на одного, за нее дрались десятеро – дрались тем, что сбивали плату за труд.
Если он будет работать за тридцать центов, я соглашусь на двадцать пять.
Если он пойдет на двадцать пять, я соглашусь на двадцать.
Нет, возьмите меня, я голодный.
Я буду работать за пятнадцать.
Я буду работать за прокорм.
Ребята… Вы бы посмотрели на них.
Все в чирьях, бегать не могут.
Дашь им фрукты – падалицу, – у них вздувает животы.
Меня.
Я буду работать за маленький кусок мяса.
И многим это было на руку, потому что оплата труда падала, а цены оставались на прежнем уровне.
Крупные собственники радовались и выпускали еще больше листков, заманивая на Запад еще больше людей.
Оплата труда падала, цены оставались на прежнем уровне.
И не за горами то время, когда у нас опять будут рабы.
И вскоре крупные собственники и компании изобрели новый метод.
Крупный собственник покупал консервный завод.
Когда персики и груши созревали, он сбивал цену на фрукты ниже себестоимости.
И, будучи владельцем консервного завода, он брал фрукты по низкой цене, а цену на консервы взвинчивал, и прибыль оставалась у него в кармане.
А мелкие фермеры, у которых не было консервных заводов, теряли свои фермы, и эти фермы переходили в руки крупных собственников, банков и компаний, у которых консервные заводы были.
И мелких ферм становилось все меньше и меньше.
Мелкие фермеры перебирались в города и скоро истощали свои кредиты, истощали терпение своих друзей, своих родственников.
А потом и они выезжали на дорогу.
И все дороги были забиты людьми, жаждущими работы, готовыми пойти ради нее на все.
А компании, банки готовили себе гибель, не подозревая этого.
Поля, расстилающиеся вдоль дорог, были плодородны, а по дорогам ехали голодные люди.
Амбары были полны, а дети бедняков росли рахитиками, и на теле у них вздувались гнойники пеллагры.
Крупные компании не знали, что черта, отделяющая голод от ярости, еле ощутима.
И деньги, которые могли бы пойти на оплату труда, шли на газы, на пулеметы, на шпиков и соглядатаев, на «черные списки», на военную муштру.