– Красными многие интересуются, – сказал он со смешком. – И вот один дознался, кто такие красные. – Он пришлепнул лопатой выброшенную из канавы землю. – Есть тут такой Хайнз. У него участок чуть ли не в тридцать тысяч акров – персики, виноград; консервный завод, виноделие.
От него только и слышишь про красных:
«Эти чертовы красные доведут страну до гибели», «Этих красных надо гнать отсюда».
А один малый – из недавно приехавших сюда – слушал, слушал, потом поскреб в затылке и спрашивает:
«Мистер Хайнз, я в здешних местах новичок.
Что же это за люди, эти красные?»
А Хайнз отвечает:
«Красный – это тот сукин сын, который требует тридцать центов, когда мы платим двадцать пять».
Мальчишка подумал, подумал, опять поскреб в затылке и сказал:
«Мистер Хайнз!
Я не сукин сын, а если красные такие, как вы говорите, так ведь я тоже хочу получать тридцать центов.
Это все хотят.
Выходит, мистер Хайнз, мы красные». – Тимоти подровнял лопатой еще один бугорок, и твердая земля заблестела на срезе.
Том рассмеялся.
– Я, наверно, тоже красный. – Кирка взлетела и опустилась, и грунт дал трещину.
Пот струился у Тома по лбу и по щекам, поблескивал каплями на шее. – А черт, – сказал он, – хорошая вещь-кирка (ух!), если уметь с ней обращаться (ух!).
Приладишься (ух!) – и как хорошо дело идет (ух!).
Они шли друг за другом, и канава мало-помалу росла, а солнце, поднимавшееся все выше и выше, обдавало их зноем.
Когда Том ушел, Руфь постояла еще несколько минут, глядя на дверь санитарного корпуса.
Без Уинфилда, перед которым можно было покрасоваться, храбрости у нее не хватало.
Она поставила одну босую ногу на цементный пол и тут же отступила назад.
Из палатки в дальнем конце прохода вышла женщина и принялась растапливать железную печку.
Руфь пошла туда, но ее тут же потянуло обратно.
Она тихонько подкралась к своей палатке и заглянула внутрь.
Справа, прямо на земле, лежал дядя Джон, рот у него был открыт, из горла вырывался булькающий, заливистый храп.
Отец и мать спали под одним одеялом, укрывшись им с головой от света.
Эл лежал с левого края, прикрыв согнутой в локте рукой глаза.
У самого входа в палатку спали Роза Сарона и Уинфилд, а рядом с Уинфилдом было и ее местечко, свободное сейчас.
Руфь присела на корточки.
Она уставилась на светлую голову Уинфилда, и, почувствовав этот взгляд, мальчик проснулся и посмотрел на нее безмятежно спокойными глазами.
Руфь прижала палец к губам и поманила его другой рукой.
Уинфилд покосился на Розу Сарона.
Ее раскрасневшееся лицо было совсем рядом, она дышала, чуть приоткрыв рот.
Уинфилд осторожно приподнял одеяло и вылез из-под него.
Потом тихонько скользнул наружу, к Руфи.
– Ты давно встала? – шепотом спросил он.
Соблюдая всяческую осторожность, Руфь отвела его в сторону и, когда им уже ничто не грозило, ответила:
– Я вовсе не ложилась.
Я всю ночь хожу.
– Неправда, – сказал Уинфилд. – Врунья ты.
– Я врунья? – сказала она. – Хорошо.
А зато ты ничего не узнаешь.
Одного дядьку зарезали ножом, а потом прибежал медведь и утащил ребеночка. А я тебе про это не расскажу.
– Никакого медведя не было, – неуверенно проговорил Уинфилд.
Он прочесал волосы пальцами и оттянул штаны в шагу.
– Хорошо, пусть не было, – насмешливо сказала Руфь. – И белых суднышек из того самого, из чего посуду делают, – помнишь в прейскурантах? – их тоже не было.
Уинфилд уставился на нее во все глаза.
Он показал на санитарный корпус.
– Там?
– Я же врунья!