Он присел на корточки перед матерью.
– Ничего не добились, – сказал он. – Ни с чем назад приехали.
Да! Тебя Эл зовет.
Говорит, нужно менять покрышку.
На старой всего один слой.
Отец встал:
– Хорошо бы купить подешевле.
Денег совсем мало.
Где он?
– Вон там, от угла направо.
Он говорит, если покрышку не сменить, лопнет камера. – Отец зашагал вдоль палаток, а его глаза следили за громадным клином гусей, пролетавших в небе.
Дядя Джон поднял камешек с земли, скатил его с ладони и опять поднял.
Он не смотрел на мать.
– Нет работы, – сказал он.
– Вы еще не все объездили.
– Объявления везде одинаковые.
– А Том, верно, работает.
Он еще не возвращался.
Дядя Джон нерешительно проговорил:
– Может, он тоже ушел… как Ной или Конни.
Мать строго посмотрела на него, и взгляд ее тут же смягчился.
– Что знаешь, то знаешь, – сказала она. – Есть такое, в чем никогда не разуверишься.
Том получил работу, и к вечеру он придет.
Это как бог свят. – Она улыбнулась счастливой улыбкой. – Плохой у меня сын? – сказала она. – Можно мне жаловаться на такого сына?
В лагерь начинали съезжаться легковые машины, грузовики, и мужчины один за другим шли к санитарному корпусу.
И каждый нес с собой чистый комбинезон и чистую рубашку.
Мать встрепенулась:
– Джон, пойди разыщи отца.
Сходите в лавку.
Надо взять бобов, мяса для жаркого… сахару, моркови. И скажи ему, пусть купит чего-нибудь вкусного – все равно чего, только повкуснее.
Сегодня… у нас будет вкусный ужин.
Глава двадцать третья
Кочевники, метавшиеся из лагеря в лагерь с одной мыслью – лишь бы найти работу, лишь бы уцелеть, сохранить жизнь, в то же время не забывали и об удовольствиях и находили их, измышляли их сами, жадно тянулись ко всему, что может принести радость.
Иной раз поразвлечься удавалось и беседой, а шутки скрашивали жизнь.
И так уж повелось, что в придорожных лагерях, вдоль берегов речушек, под смоковницами всегда находился рассказчик, и люди собирались у затухающих костров послушать тех, кто был наделен даром увлекательно рассказывать.
Они слушали, и их молчаливое внимание сообщало этим рассказам торжественность.
Я воевал против Джеронимо…
Люди слушали, и в их спокойных глазах отражался свет потухающего костра.
Индейцы – хитрый народ, юркие, как змеи; захочет – так тихо подкрадется, что и не услышишь.
Ползет по сухим листьям, а они даже не зашуршат под ним.
Попробуй-ка, у тебя так не получится.
Люди слушали и вспоминали, как шуршат под ногами сухие листья.
Наступила осень, все небо в тучах.
Разве можно воевать в такое время?
В армии всегда все делается шиворот-навыворот.
Все козыри в руках, а толку мало.
С какой-нибудь сотней индейцев разделаться – и то посылали три полка, не меньше.
Люди слушали, и лица у них были спокойные, вдумчивые.
Рассказчики заставляли слушать себя – ритм их речи был торжествен, слова торжественны, потому что этого требовал сам рассказ, и слушатели тоже проникались торжественностью.
Один индеец стал во весь рост на скале, против солнца.