Забрали на каком-то митинге. Они сами-то были тут ни при чем, так – случайно там оказались.
А пожениться из-за денег ни он, ни она не хотели, в том вся и загвоздка.
Вот сукины дети, с самого начала друг дружку обманывали!
Так получалось, будто они по-хорошему все делали.
И обращение у них со всеми ласковое.
А вот я раз видел картину – ну будто это все про меня. Будто моя жизнь, и не только моя, там как-то все было больше, сильнее.
С меня и своего горя хватит.
Хочется хоть немножко забыться.
Да… только не веришь тому, что показывают.
А кончается так: они поженились и все друг про дружку узнали, и те, кто над ними измывался, те тоже все узнали.
Один молодчик раньше и смотреть на них не хотел, а потом этот богач возьми да и приди к нему в цилиндре, так тот чуть замертво не свалился.
А потом показывали хронику, как немецкие солдаты ноги в строю задирают, – вот смеху-то было.
А если находилось хоть немного денег, человек всегда мог выпить.
Острые углы стирались, по всему телу разливалось тепло.
Исчезало и чувство одиночества, потому что теперь было легко населить свое воображение друзьями, легко отыскать врагов и разделаться с ними.
Он сидел у канавы, и ему чудилось, что земля стала мягкая.
Неудачи не так терзали, будущее ничем не грозило.
И голод не рыскал вокруг, и весь мир был легкий, ласковый, и человеку ничего не стоило одолеть начатый путь.
Звезды были совсем близко, и небо ласковое.
Смерть – это друг, а сон – брат смерти.
Возвращалось прошлое: девушка со стройными ногами танцевала когда-то там, дома… давным-давно… Лошадь… Лошадь и седло.
Кожа на седле тисненая.
Когда это было?
Надо разыскать какую-нибудь девушку, поговорить с ней.
Поговорить по-хорошему.
Может, и ночь вместе.
А здесь тепло.
Звезды совсем близко, и печаль и радость тоже так близко одна к другой, что и не отличишь.
Хорошо бы остаться пьяным на всю жизнь.
Кто говорит, что это плохо?
Проповедники? Да ведь у них свое опьянение.
Тощие, бесплодные женщины – да откуда им, несчастным, знать?
Сторонники постепенных реформ – да они не умеют вгрызаться в жизнь, откуда им знать?
Нет… звезды сейчас близкие, хорошие, и я породнился со всем миром.
И все в мире свято – все, даже я.
Губную гармонику всегда можно иметь при себе.
Вынул из заднего кармана, постучал о ладонь, чтобы вытряхнуть пыль, сор, табачную труху, – вот и готово.
Гармоника все может: вот один тоненький звук, вот аккорды, а вот мелодия с аккомпанементом.
Лепишь музыку чуть согнутыми пальцами, извлекаешь звуки, стонущие и плачущие, как у волынки, или полные и круглые, как у органа, или резкие и печальные, как у тростниковых дудочек, на которых играют горцы.
Поиграл и опять сунул в карман.
Она всегда с тобой, всегда у тебя в кармане.
А пока играешь, учишься новым приемам, новым способам вылепить звук пальцами, поймать его губами, – и все сам, без указки.
Пробуешь везде где придется – иной раз где-нибудь в тени, жарким полднем, иной раз у палатки, после ужина, когда женщины моют посуду.
Нога легко отбивает такт.
Брови то лезут кверху, то опять вниз – вместе с мелодией.
А если потеряешь свою гармонику или сломаешь ее – беда невелика.
За двадцать пять центов можно купить новую.
Гитара подороже.
На ней надо долго учиться.
На пальцах левой руки должны быть мозолистые нашлепки.