Скрипка взвизгивает, гитара гудит.
Гармонист весь красный от натуги.
Техасец и индианка дышат тяжело, как умаявшиеся собаки, а все танцуют.
Старики стоят, хлопают в ладоши.
Чуть заметно улыбаются, отбивают такт ногами.
Помню… давно это было… танцы в школе.
Луна большая и плывет к западу.
А мы с ним пошли погулять.
Идем и не разговариваем – у обоих дыхание перехватило.
Словом не обмолвились.
Впереди стог сена.
Подошли к нему и легли.
Видала? Этот техасец шмыгнул со своей девушкой в темноту – думают, никто не заметил.
Эх!
Я бы тоже с ним пошла.
Теперь и луны ждать недолго.
Я видела – ее отец шагнул было за ними, да вернулся.
Он знает.
Осень не остановишь – она придет в свое время, и сок в дереве тоже не остановишь, – так и это.
А луны ждать недолго.
Сыграйте еще, сыграйте какую-нибудь старинную балладу, ну хоть «Я шел по улицам Ларедо».
Костер затухает.
Пусть его – не надо подкладывать.
Старушки луны ждать недолго.
Около канавы вещал проповедник, и люди кричали истошными голосами.
Проповедник метался взад и вперед, как тигр, подхлестывая паству своим голосом, и люди выли и стонали.
Он не спускал с них глаз, испытывал их взглядом, делал с ними, что хотел; и когда все они в корчах валились на землю, он подходил к каждому, одним махом поднимал судорожно бьющееся тело, кричал: «Прими, господи!» – и бросал его в воду.
И когда все они стояли по пояс в воде, испуганно глядя на своего учителя, он падал на колени и молился за них, просил у бога, чтобы на всех мужчин и на всех женщин сошла благодать и чтобы они катались по земле с рычанием и стонами.
А люди в промокшей насквозь одежде смотрели на него, потом вылезали на берег – башмаки полны воды, хлюпают, чавкают – и шли назад в лагерь, к палаткам, переговариваясь между собой тихими, изумленными голосами.
На нас сошла благодать, говорили они.
Мы теперь чистые, как снег.
Больше мы не будем грешить.
И дети – испуганные, мокрые – перешептывались между собой:
На нас сошла благодать.
Мы теперь не будем грешить.
Эх! узнать бы все грехи, какие только есть на свете! Я бы их один за другим перепробовал.
Кочевники скромно довольствовались любым развлечением в пути.
Глава двадцать четвертая
В субботу утром в прачечной было полно.
Женщины стирали платья – розовые из сарпинки, цветастые бумажные – и вешали их на солнце, растягивая материю руками, чтобы не морщила.
К полудню жизнь в лагере била ключом, люди суетились.
Волнение передавалось и детям, и они шумели больше обычного.
Часа в два их начали купать, и по мере того как они один за другим попадали в руки старших, которые укрощали их и вели мыться, шум на площадке для игр стихал.
К пяти часам детей отмыли дочиста и пустили на свободу со строгим наказом не пачкаться, и они слонялись по лагерю, несчастные и словно одеревеневшие в непривычно чистых костюмах.
На большой танцевальной площадке под открытым небом хлопотала специальная комиссия.
Каждый обрывок электрического провода шел в дело.
В поисках его обследовали городскую свалку, изоляционную ленту жертвовали из каждого ящика с инструментами.
И вот залатанный, составленный из нескольких кусков провод – с бутылочными горлышками вместо изоляционных катушек – провели к танцевальной площадке.
Вечером на ней должен был впервые загореться свет.
Кончив к шести часам работу или поиски работы, в лагерь начали съезжаться мужчины, и в душевые хлынули новые толпы.