А сейчас просто не знаю, что и подумать.
Я здесь давно не был.
Ничего такого не слышал.
Они пошли к колодцу, пошли к нему по вспаханной и засеянной земле, пробираясь сквозь кусты хлопчатника, на которых уже завязывались коробочки.
– Мы здесь никогда не сеяли, – сказал Джоуд. – У нас во дворе грядок не было.
А сейчас тут с лошадью и не повернешься, сразу все затопчет.
Они остановились у старой, рассохшейся колоды. Травы, которая всегда растет в таких местах, под ней уже не было, и сама колода рассохлась и дала трещину.
Болты, на которых раньше держался насос, торчали наружу, резьба их покрылась ржавчиной, гайки были отвинчены.
Джоуд заглянул в колодец, плюнул и прислушался.
Бросил туда комок земли и снова прислушался.
– Хороший колодец был, – сказал он. – А сейчас без воды. – Ему, видимо, не хотелось заходить в дом.
Он стоял у колодца и бросал туда комок за комком. – Может, все умерли? – сказал он. – Да я бы услышал об этом.
Уж как-нибудь да услышал.
– Может, в доме оставлено письмо или еще что-нибудь?
Они ждали тебя?
– Не знаю, – ответил Джоуд. – Навряд ли.
Я сам только за несколько дней до выхода узнал, что меня отпускают.
– Пойдем в дом, посмотрим.
Вон он как покосился.
Будто кто своротил его. – Они медленно пошли к осевшему дому.
Два столбика, поддерживавшие слева навес над крыльцом, были выворочены, и навес касался одним краем земли.
Угол дома был проломлен.
Сквозь расщепленные доски можно было заглянуть в угловую комнату.
Входная дверь стояла открытой внутрь, низкая дверца перед ней, едва державшаяся на кожаных петлях, была распахнута наружу.
Джоуд стал на нижнюю приступку крыльца – толстый брус, двенадцать на двенадцать дюймов.
– Приступка на месте, – сказал он. – Уехали или мать умерла. – Он протянул руку к низкой дверце. – Будь здесь мать, так бы не болталась.
Что другое, а это мать всегда помнила – следила, чтобы дверца была на запоре. – Взгляд у него потеплел. – Все с тех пор, как у Джейкобсов свинья сожрала ребенка.
Милли Джейкобс ушла зачем-то в сарай.
Вернулась домой, а свинья ребенка уже доедает.
Милли тогда была беременная; что с ней делалось – просто себя не помнила.
Так с тех пор тронутая и осталась.
А мать это на всю жизнь запомнила – чуть из дому, так дверцу сейчас же на крючок.
Никогда не забывала… Да… или уехали… или умерли. – Он поднялся на развороченное крыльцо и заглянул в кухню.
Окна там были все перебиты, на полу валялись камни, стены и пол прогнулись, повсюду тонким слоем лежала пыль.
Джоуд показал на разбитые стекла и камни. – Это ребята, – сказал он. – Они двадцать миль пробегут, только бы швырнуть камнем в окно.
Я сам такой был.
Ребята всегда пронюхают, где есть нежилой дом.
Стоит только людям выехать, они уж тут как тут. – В кухне было пусто, плита вынесена, в круглую дыру дымохода проникал дневной свет.
На полочке над умывальником лежали штопор и сломанная вилка без черенка.
Осторожно ступая, Джоуд прошел в комнату, и половицы застонали под его тяжестью.
На полу около самой стены валялся старый номер филадельфийской газеты «Леджер» с пожелтевшими, загнувшимися по углам страницами.
Джоуд заглянул в спальню: ни кровати, ни стульев – пусто.
На стене – цветная иллюстрация: девушка-индианка, подпись: «Алое Крыло».
В одном углу железная перекладина от кровати, в другом – высокий женский башмак на пуговицах, с задранным кверху носком и с дырой на подъеме.
Джоуд поднял его и осмотрел со всех сторон.
– Это я помню, – сказал он. – Мать сколько лет их носила.
Ее любимые башмаки… Совсем развалились.
Да, ясно – уехали и все с собой забрали.
Солнце садилось, и теперь его лучи падали прямо в окна и поблескивали на битом стекле.
Джоуд повернулся и вышел из комнаты на крыльцо.