Он сел, поставив босые ноги на широкую приступку.
Вечернее солнце освещало поля, кусты хлопчатника отбрасывали на землю длинные тени, и около старой ивы тоже протянулась длинная тень.
Кэйси присел рядом с Джоудом.
– Неужели они тебе ничего не писали? – спросил он.
– Нет.
Я же говорил, не мастера они писать.
Отец умеет, да не любит.
Письмо – это для него хуже нет, мурашки, говорит, по телу бегают.
Заказ выписать по прейскуранту – выпишет, а письмо написать – ни за что.
Они сидели, глядя вдаль, на поля.
Джоуд положил пиджак рядом с собой.
Его освободившиеся руки свернули папиросу, разгладили ее; он закурил, глубоко затянулся и выпустил дым через нос.
– Тут что-то неладно, – сказал он. – А в чем дело, не пойму.
Чудится мне, что неладно.
Дом на боку, все уехали.
Кэйси сказал:
– Вон там подальше канава, в которой я вас крестил.
Ты мальчишка неплохой был, только с норовом.
Вцепился девчонке в косы, как бульдог.
Мы вас крестить во имя духа святого, а ты косу держишь и не выпускаешь.
Том говорит:
«Окуни его с головой».
Я толкаю тебя под воду, а ты разжал руки, когда уж пузыри начал пускать.
Неплохой был, только с норовом.
А из таких вот норовистых часто хорошие, смелые люди вырастают.
Тощая серая кошка, крадучись, вышла из сарая, пробралась сквозь кусты хлопчатника и подошла к дому.
Она бесшумно вспрыгнула на крыльцо и на согнутых лапах подкралась к людям.
Потом обошла их, села между ними, чуть позади, и вытянула вздрагивающий кончиком хвост.
Кошка сидела, глядя вдаль, туда же, куда глядели и люди.
Джоуд обернулся.
– Смотри!
Кто-то все-таки остался. – Он протянул руку, но кошка метнулась от него, села подальше и, подняв лапку, стала лизать подушечки.
Джоуд удивленно смотрел на нее. – Теперь знаю, какая здесь беда приключилась! – вдруг крикнул он. – Это кошка меня надоумила.
– Приключилась беда, да не одна, – сказал Кэйси.
– Да! Значит, это не только у нас на ферме.
Почему кошка не ушла к соседям – к Рэнсам?
И почему обшивку с дома не содрали?
Дом пустует месяца три-четыре, а все в целости.
Сарай из хороших досок, на доме тес тоже неплохой, оконные рамы целы – и никто на это не позарился.
Так не бывает.
Вот над этим я и ломал голову, никак не мог понять, в чем тут дело.
– И что же ты надумал? – Кэйси нагнулся, снял туфли и пошевелил длинными босыми пальцами.
– Сам толком не знаю.
Похоже, тут и соседей никого не осталось.
Иначе бы доски не уцелели.
Помню, как-то на рождество Альберт Рэнс уехал в Оклахому – собрался всем домом, с ребятишками, с собаками.
Поехали погостить к его двоюродному брату.
А соседи решили, что Альберт совсем удрал и никому не сказался, – может, от кредиторов или женщина какая его донимала.
Через неделю приезжает он обратно, а в доме чисто: ни плиты, ни кроватей, ни оконных рам, обшивку и то ободрали с южной стороны, в комнату хоть со двора заглядывай – прореха в восемь футов.
Он подъехал к дому, а Мьюли Грейвс в это время двери и колодезный насос вывозит.