И апельсинные горы заливают керосином из шланга, а те, кто это делает, ненавидят самих себя за такое преступление, ненавидят людей, которые приезжают подбирать фрукты.
Миллионы голодных нуждаются во фруктах, а золотистые горы поливают керосином.
И над страной встает запах гниения.
Жгите кофе в пароходных топках.
Жгите кукурузу вместо дров – она горит жарко.
Сбрасывайте картофель в реки и ставьте охрану вдоль берега, не то голодные все выловят.
Режьте свиней и зарывайте туши в землю, и пусть земля пропитается гнилью.
Это преступление, которому нет имени.
Это горе, которое не измерить никакими слезами.
Это поражение, которое повергает в прах все наши успехи.
Плодородная земля, прямые ряды деревьев, крепкие стволы и сочные фрукты.
А дети, умирающие от пеллагры, должны умереть, потому что апельсины не приносят прибыли.
И следователи должны выдавать справки: смерть в результате недоедания, потому что пища должна гнить, потому что ее гноят намеренно.
Люди приходят с сетями вылавливать картофель из реки, но охрана гонит их прочь; они приезжают в дребезжащих автомобилях за выброшенными апельсинами, но керосин уже сделал свое дело.
И они стоят в оцепенении и смотрят на проплывающий мимо картофель, слышат визг свиней, которых режут и засыпают известью в канавах, смотрят на апельсинные горы, по которым съезжают вниз оползни зловонной жижи; и в глазах людей поражение; в глазах голодных зреет гнев.
В душах людей наливаются и зреют гроздья гнева – тяжелые гроздья, и дозревать им теперь уже недолго.
Глава двадцать шестая
В один из вечеров в лагере Уидпетч, когда длинные, узкие облака толпились у горизонта, пламенея по краям отсветами закатившегося солнца, семья Джоудов долго не расходилась после ужина.
Мать не сразу принялась за мытье посуды.
– Надо что-то делать, – сказала она и мотнула головой на Уинфилда. – Взгляните на него. – Все посмотрели на мальчика. – Спит плохо, во сне дергается.
А какой бледный! – Все пристыженно потупились. – Ведь на одних лепешках сидит, – сказала мать. – Мы здесь уже месяц.
Том проработал всего пять дней.
Вы рыщете с утра до вечера, а работу найти не можете.
И боитесь поговорить начистоту.
Деньги на исходе.
А вы боитесь поговорить – духу у вас не хватает.
Поужинаете вечером и расходитесь кто куда.
А поговорить надо.
Розе рожать скоро, а посмотрите – какая она бледная.
Давайте поговорим.
И, пожалуйста, не расходитесь, пока не надумаете, как быть дальше.
Сала хватит на день, муки на два дня, еще есть десяток картошек.
Вот подумайте, пораскиньте мозгами.
Они молчали, не поднимая глаз.
Отец вычищал перочинным ножом грязь из-под своих твердых, как железо, ногтей.
Дядя Джон ковырял расщепленную доску на ящике.
Том прихватил пальцами нижнюю губу и оттянул ее.
Он опустил руку и тихо сказал:
– Мы ищем работу, ма.
Ходим всюду пешком, потому что бензина не напасешься.
Заглядываем в каждые ворота, в каждый дом. Иной раз знаем, что без толку, а все равно мимо не проходим. Приятного мало – искать работу и знать, что все равно ничего не найдешь.
Мать сказала гневно:
– Какое вы имеете право падать духом?
Семья погибает.
Нет у вас такого права.
Отец внимательно оглядел чистый ноготь.
– Придется уезжать, – сказал он. – Мы не хотели, а придется.
Лагерь хороший, и люди здесь хорошие.
Мы боялись, как бы опять не попасть в какой-нибудь Гувервиль.
– Что ж, приходится уезжать, так уедем.