– А я здешние танцы еще не раз вспомню, – сказал Том. – Такие редко где бывают.
Что ж, пора спать.
Всего вам хорошего.
Еще повстречаемся. – Он пожал им руки.
– Обязательно повстречаемся, – сказал Джул.
– Ну, всего вам хорошего. – Том ушел и скрылся в темноте.
В темной палатке Джоудов на матраце лежали Руфь и Уинфилд, а мать пристроилась рядом с ними.
Руфь шепнула:
– Мать…
– Что?
Ты еще не спишь?
– Ма… а там, куда мы едем, будет крокет?
– Не знаю.
Спи.
Завтра рано вставать.
– Тогда лучше здесь остаться, где есть крокет.
– Ш-ш!
– Ма, а Уинфилд сегодня побил одного мальчика.
– Нехорошо.
– Я знаю.
Я ему так и сказала. Он его по носу ударил. Ух, черт! Кровь так и полилась.
– Не надо такие слова говорить. Нехорошо.
Уинфилд повернулся к ним лицом.
– Он обозвал нас Оки, – с ненавистью сказал Уинфилд. – А про себя говорит: я не Оки, я из Орегона.
А вы, говорит, поганые Оки.
За это я его и побил.
– Ш-ш!
Это нехорошо.
Пусть его дразнит, тебе-то что?
– А я не хочу, – злобно сказал Уинфилд.
– Ш-ш!
Спите.
Руфь сказала:
– Ты бы видела – кровь как брызнет, всю рубашку ему залила.
Мать выпростала руки из-под одеяла и легонько хлопнула Руфь пальцем по щеке.
Девочка замерла на минуту, потом шмыгнула носом и беззвучно заплакала.
В санитарном корпусе, в двух смежных уборных, сидели отец и дядя Джон.
– Хоть напоследок подольше посидеть, – сказал отец. – Хорошие уборные. Помнишь, как ребятишки перепугались, когда в первый раз спустили воду.
– Я сам первое время трусил, – сказал дядя Джон.
Он аккуратно подтянул штаны к коленям. – Плохо мне, – сказал он. – Чувствую, опять согрешу.
– Не согрешишь, – сказал отец. – Денег-то нет.
Крепись.
Грех обойдется доллара в два, не меньше, а где их сейчас возьмешь?
– Да, верно… Только у меня и мысли грешные.
– Ну что ж.
Это можно и бесплатно.
– Все равно грех, – сказал дядя Джон.
– Зато дешево, – сказал отец.
– А ты не шути с грехом.
– Я не шучу.