Розе надо пить молоко.
Думаешь, мать заморит ее ребенка только потому, что за воротами какие-то люди глотку дерут?
Кэйси грустно сказал:
– Хотел бы я, чтобы они это поняли.
Поняли бы, что мясной обед только так и можно себе обеспечить… А, да что там!
Устал я.
Иной раз чувствуешь: устал, нет больше сил.
Помню, был у нас в камере один человек.
Его засадили при мне за то, что хотел организовать союз.
В одном месте удалось.
А потом налетели «бдительные».
И знаешь, что было?
Те самые люди, которым он хотел помочь, отступились от него – начисто.
Боялись с ним рядом показаться:
«Уходи отсюда.
С тобой опасно».
Он обижался, горевал, а потом ничего, обошлось.
«Не так уж это плохо, говорит, когда знаешь, как бывало в прежние времена. После французской революции всем вожакам головы поснимали.
Но ведь мы не для собственного удовольствия это делаем, а потому, что не можем иначе.
У нас это сидит в самом нутре.
Вот, например, Вашингтон.
Боролся за революцию, а потом вся сволочь на него ополчилась.
И с Линкольном то же самое – его смерти тоже добивались».
– Да, тут удовольствием и не пахнет, – сказал Том.
– Какое там!
Он еще говорил:
«Мы делаем все, что можем.
А самое главное – это чтобы все время хоть не намного, а шагать вперед. Там, может, и назад попятишься, а все-таки не на полный шаг.
Это можно доказать, говорит, и этим все оправдывается.
Значит, даром ничего не было сделано, хоть, может, так и покажется на первый взгляд».
– А ты все такой же, – сказал Том. – Все разглагольствуешь.
Вот возьми моего братца Эла.
Он только и знает, что бегать за девчонками.
Больше ему ничего не надо.
Дня через два и тут какую-нибудь найдет.
Весь день об этом думает, всю ночь этим занимается.
Плевал он на всякие там шаги – вперед, назад, в сторону.
– Правильно, – сказал Кэйси. – Правильно.
Что ему в жизни положено, то он и выполняет.
И так все, не только он один.
Человек, сидевший у входа в палатку, откинул полу.
– Что-то неладно дело, – сказал он.
Кэйси выглянул наружу.
– А что такое?
– Сам не знаю.
Не сидится мне.
Пугливый стал, хуже кошки.
– Да что случилось?
– Не знаю.
Чудится что-то, а прислушаешься – ничего нет.