Отец зевнул.
– Может, лавка еще не открыта.
– Пусть откроют.
Надо вас накормить.
Скоро идти на работу.
Отец натянул комбинезон и порыжевший пиджак.
Он лениво вышел из дому, зевая и потягиваясь на ходу.
Дети проснулись и, как мышата, посматривали по сторонам, высунув головы из-под одеяла.
В комнате чуть посветлело. Но свет был серый, предрассветный.
Мать оглядела матрацы.
Дядя Джон проснулся. Эл спал крепко.
Ее глаза остановились на Томе.
Секунду она приглядывалась к нему, потом быстро шагнула вперед.
Лицо у Тома было вспухшее, синее, на губах и на подбородке чернела запекшаяся кровь.
Рваная рана на щеке туго стянулась по краям.
– Том, – шепнула она, – что с тобой?
– Ш-ш, – сказал он. – Тише.
Я подрался.
– Том!
– Так вышло, ма.
Она опустилась рядом с ним на колени:
– Беда, Том?
Он долго не отвечал ей.
– Да, – сказал он наконец. – Я не выйду на работу.
Надо скрываться.
Дети подползли к ним на четвереньках, жадно глядя на Тома.
– Ма, что с ним?
– Тише! – сказала мать. – Идите умойтесь.
– У нас мыла нет.
– Ну, одной водой.
– А что с Томом?
– Замолчите сию минуту.
И не вздумайте болтать.
Они отползли к противоположной стене и присели на корточки, зная, что сейчас их никто не тронет.
Мать спросила:
– Плохо?
– Нос перебит.
– Я не про это.
– Да.
Плохо.
Эл открыл глаза и посмотрел на Тома.
– Господи боже!
Где это тебя угораздило!
– Что случилось? – спросил дядя Джон.
Вошел отец.
– Открыто было. – Он положил на пол около печки маленький мешочек муки и брусок лярда. – Что такое? – спросил он.
Том приподнялся на локте и тут же лег.
– Эх, ослаб я.
Сейчас расскажу.
Так, чтобы всем сразу.