Человек был одет во все новое – недорогое и новое.
Козырек его серой кепки даже не успел погнуться, и пуговка на нем еще сидела на месте. Кепка не потеряла формы, не обвисла, как это бывает, когда головной убор служит одновременно и сумкой, и полотенцем, и носовым платком.
Серый костюм из дешевой грубой материи тоже был настолько новый, что на брюках еще сохранилась складка.
Нестираная синяя рубашка торчала колом.
Пиджак был ему слишком широк, а брюки коротки, не по росту.
Пройма приходилась ниже, чем следует, но рукава все равно не доходили до запястий, полы пиджака болтались спереди.
На ногах у него были новые коричневые башмаки армейского образца, подбитые гвоздями и с железными пластинками, вроде маленьких подковок, чтобы не сбивать каблуков.
Человек сел на подножку грузовика, снял кепку, вытер ею лицо, снова надел ее и потянул за козырек, тем самым положив начало его гибели.
Потом он нагнулся, ослабил шнурки на башмаках – и так и оставил концы незавязанными.
У него над головой из выхлопной трубы дизель-мотора быстро один за другим вырывались легкие облачка голубого дыма.
Музыка в баре смолкла, из репродуктора послышался мужской голос, но официантка не выключила радио, потому что она даже не заметила этой перемены.
Ее пальцы нащупали за ухом прыщик.
Она пыталась разглядеть его в зеркале, висевшем над стойкой, но так, чтобы шофер ничего не заметил, и поэтому притворялась, будто поправляет прядь волос.
Шофер сказал:
– В Шоуни на днях публика собралась потанцевать.
Говорят, убили кого-то.
Ничего не слыхала?
– Нет, – ответила официантка и осторожно потрогала пальцем прыщик за ухом.
Человек, сидевший на подножке грузовика, встал и посмотрел через капот на бар.
Потом снова сел и вынул из кармана пиджака кисет с табаком и книжечку курительной бумаги.
Медленно и с большим искусством он свернул папиросу, осмотрел ее со всех сторон, выровнял пальцами, закурил и ткнул горящую спичку под ноги, в пыль.
Полдень был уже близок, и солнце понемногу съедало тень, падавшую от грузовика.
В баре шофер заплатил за кофе и сунул сдачу – две монеты по пяти центов – в автомат.
Вращающиеся цилиндры не дали нужной комбинации.
– Эти штуки так устроены, что никогда не выиграешь, – сказал он официантке.
Она ответила:
– А одному повезло, большой выигрыш сорвал. Совсем недавно, часа три назад.
Три доллара восемьдесят.
Когда будешь обратно?
Шофер приостановился на пороге.
– Через неделю, а то дней через десять, – ответил он. – В Талсу еду, а там всегда задерживаешься.
Она сердито сказала:
– Мух напустишь.
Или уходи, или закрой дверь.
– Ладно, до свиданья, – сказал шофер и вышел.
Дверь за ним захлопнулась.
Он стал на солнцепеке, срывая обертку с жевательной резинки, – грузный, широкоплечий, с уже заметным брюшком.
Лицо у него было красное, глаза голубые и узкие, как щелочки, от привычки щуриться на ярком свету.
На нем были брюки защитного цвета и высокие зашнурованные башмаки.
Поднеся жевательную резинку ко рту, он крикнул официантке:
– Ну, будь умницей, чтобы мне на тебя не жаловались.
Официантка стояла повернувшись лицом к зеркалу.
Она буркнула что-то в ответ.
Шофер медленно жевал резинку, широко открывая рот.
Потом пошел к своему красному грузовику, на ходу примял зубами резиновую жвачку и забрал ее под язык.
Пешеход встал и посмотрел на шофера сквозь окна кабины.
– Не подвезете меня, мистер?
Шофер бросил быстрый взгляд на бар.
– Не видишь разве, что у меня на ветровом стекле?
– Как не видеть – вижу.