Я знаю, каково тебе, я знаю, что ты сама в себе не вольна, а все-таки держи язык за зубами.
Она повернулась к Тому.
– Не обращай на нее внимания. Том.
Ей сейчас нелегко, я это по себе помню.
Когда ждешь ребенка, так что ни случится, все будто одну тебя задевает, в каждом слове чудится обида, и будто все тебе наперекор.
Ты не обращай на нее внимания.
Она сама в себе не вольна.
– Я не хочу, чтобы она из-за меня мучилась.
– Ну, будет.
Перестань. – Мать положила сумку на холодную печь. – Сегодня почти ничего не заработали, – сказала она. – Надо отсюда уезжать.
Том, наколи мне щепок.
Нет, тебе нельзя.
Разломай вот этот ящик – он последний остался.
Я велела, чтобы они хоть хворосту насобирали на обратном пути.
К ужину будет каша, я немножко сахаром ее посыплю.
Том встал и разломал последний ящик.
Мать разожгла топку с самого края, чтобы огонь был только под одной конфоркой.
Она налила котелок и поставила его на печку.
Вода в котелке, стоявшем над самым огнем, скоро засипела и забулькала.
– Ну, как сегодня работали? – спросил Том.
Мать зачерпнула чашкой кукурузной муки из мешочка.
– И говорить об этом не хочется.
Я сегодня вспоминала, как люди шутили раньше.
Теперь мы не шутим. И это очень плохо.
А если кто отпустит какую-нибудь шутку, так она получается злая, горькая, и совсем не смешно.
Сегодня один говорит:
«Ну, кризис кончился.
Я видел зайца, и, подумайте только, никто за ним не гнался».
А другой отвечает:
«Тут не в этом дело.
Сейчас зайцев не бьют.
С ними вот как обращаются: поймают, подоят и отпустят на свободу.
Тебе, наверно, не молочный попался».
Разве это смешно?
А помнишь, как мы смеялись, когда дядя Джон обратил индейца в нашу веру и привел к себе домой, а индеец съел у него целый ларь бобов и удрал, да еще бутылку виски с собой прихватил.
Том, возьми тряпку, я ее в холодной воде намочила, приложи к лицу.
Сумерки сгущались.
Мать зажгла фонарь и повесила его на гвоздь.
Она подбросила щепок в огонь и стала понемножку сыпать кукурузную муку в кипяток.
– Роза, – сказала она, – ты помешаешь кашу?
На улице послышался быстрый топот.
Дверь распахнулась, ударилась об стену.
В комнату влетела Руфь.
– Ма! – крикнула она. – Ма, Уинфилда корчит!
– Где он?
Говори!
Руфь еле переводила дух.
– Весь белый стал и повалился.
Сколько он сегодня персиков съел! У него весь день понос.
Так и повалился.