Хотят разыскать того человека.
– А они знают его в лицо? – спросил Том.
– В лицо вряд ли знают… Но, говорят, он ранен.
Говорят, у него…
Том медленно поднял руку и коснулся перебитого носа.
Мать крикнула:
– Да ведь это все не так было!
– Тише, ма, – сказал Том. – Поди докажи, как там было.
«Бдительный» что ни наплетет на нас, все будет правильно.
Мать приглядывалась в полумраке к лицу Тома, к его губам.
– Ты обещал, – сказала она.
– Ма, может, все-таки мне… этому человеку лучше уйти?
Если б… если б действительно этот человек сделал что-нибудь плохое, он бы сказал:
«Ну что ж, казните меня.
Это по заслугам».
Но ведь он ничего плохого не сделал.
Он будто вонючку ухлопал, ему раскаиваться не в чем.
Руфь перебила его:
– Мы с Уинфилдом все знаем, ма.
Зачем он говорит про какого-то человека?
Том засмеялся.
– Ну так вот, этому человеку незачем болтаться на виселице, потому что, приведись опять такой случай, и он точно так же сделает.
Кроме того, ему не хочется, чтобы родные из-за него терпели.
Надо уходить, ма.
Мать прикрыла рот рукой и откашлялась.
– Нет, – сказала она. – Куда ты пойдешь?
На других положиться нельзя, а на своих можно.
Мы тебя спрячем, позаботимся, чтобы ты сыт был, пока лицо не заживет.
– Ма, да ведь…
Она встала.
– Никуда ты не уйдешь.
Мы тебя увезем отсюда.
Эл, подведи грузовик к самым дверям.
Я уж все обдумала.
Один матрац положим на дно. Том заберется туда побыстрее, а второй поставим домиком и сбоку загородим чем-нибудь.
Продух будет, – дышать можно.
Не спорь.
Так и сделаем.
Отец недовольно проговорил:
– Теперь, видно, мужчине и слова нельзя вымолвить.
Заправилой стала.
Придет время, устроимся где-нибудь на постоянное житье, я тебе тогда всыплю.
– Придет такое время, тогда и всыплешь, – сказала мать. – Вставай, Эл.
Теперь уж совсем темно.
Эл вышел к грузовику.
Он прикинул мысленно, как это все сделать, и, дав задний ход, подвел машину к самым дверям домика.
Мать сказала:
– Ну, живо!
Отец и дядя Джон перекинули матрац через задний борт.
– Теперь второй.