Так темно, будто я слепая.
Хочу запомнить, пусть хоть пальцы помнят.
Уходи, Том.
– Да.
Я с самого начала знал, что уйти придется.
– Мы хорошо подработали, – сказала она. – Я кое-что отложила.
Держи, Том.
Тут семь долларов.
– Я не возьму.
Не надо, и так обойдусь.
– Держи, Том.
Уйдешь без денег, я спать не буду.
Мало ли что? Вдруг понадобится на автобус.
Я хочу, чтобы ты ушел далеко отсюда. За триста, за четыреста миль.
– Не возьму.
– Том, – строго сказала она. – Ты возьмешь деньги.
Слышишь?
Ты не имеешь права меня мучить.
– Это нехорошо с твоей стороны, ма.
– Я все думала: может, ты попадешь в большой город.
Может, в Лос-Анджелес.
Там тебя не будут искать.
Он усмехнулся:
– Слушай, ма.
Вот я прячусь тут, сижу день и ночь один.
Угадай – о ком я все время думаю?
О Кэйси!
Он любил поговорить и частенько надоедал мне этим.
А сейчас думаю о нем и вспоминаю каждое его слово.
Вспоминаю, как он удалился в пустыню, искать свою душу, а оказалось, нет ничего такого в мире, где бы не было его души, – она всюду. Есть, омню.
Я будто и не слушал тогда.
А теперь сам понимаю: человеку в одиночку жить не годится.
– Он был хороший, – сказала мать.
Том продолжал:
– Помню, начал он шпарить из писания. Я удивился: не похоже, что это божественное, – ни про грешников, ни про адские муки.
Он два раза это повторил, и я все запомнил.
Это из Екклезиаста.
– А про что там?
– Вот про что:
«Двоим лучше, чем одному, потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их.
Ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его».
Это вначале так.
– А дальше? – спросила мать. – Говори дальше, Том.
– Это почти все…
«Также если лежат двое, то тепло им, а одному как согреться?
И если станет преодолевать кто-либо одного, то двое устоят против него. И нитка, втрое скрученная, не скоро порвется».
– Это из писания?
– Да.
Кэйси говорил, что из Екклезиаста.
– Ш-ш… слушай.