– Это ветер, ма.
Я знаю, что ветер.
И вот я еще что думал: в писании все больше говорится о бедных, о том, что если у тебя ничего нет, так сложи руки и пошли все к черту – умрешь, тебе на том свете будут подносить мороженое на золотом блюде.
А здесь, у Екклезиаста, сказано другое: двоим больше воздается за труды их.
– Том, – спросила она, – что же ты решил делать?
Он долго молчал.
– Я все вспоминаю правительственный лагерь – как там люди сами со всем управлялись… Если кто затеет драку – мигом все это уладят, и никаких полисменов, никто в тебя револьвером не тычет. А ведь такого порядка полисменам не добиться.
Вот я и думаю, почему повсюду так не устроить?
Прогоним к черту полисменов, они нам чужие.
Будем трудиться все вместе ради своей же пользы, будем работать на своей земле.
– Том, – повторила мать, – что же ты решил делать?
– То, что делал Кэйси.
– Но ведь его убили.
– Да, – сказал Том. – Он не успел увернуться от удара.
А против закона Кэйси не шел.
Я тут много думал. Вот мы живем, как свиньи, а рядом хорошая земля пропадает, или у нее один хозяин на миллион акров, а работящие фермеры живут впроголодь.
А что, думаю, если нам всем собраться и поднять крик, вроде как те кричали, возле фермы Хупера.
Мать сказала:
– Затравят тебя, точно дикого зверя. Как с Флойдом было.
– Травить все равно будут.
Весь наш народ затравили.
– Том… ты больше никого не убьешь?
– Нет.
Я вот что думаю: раз уж я в бегах, может, мне… Да нет, ма, я еще как следует ни в чем не разобрался.
Ты меня сейчас не тревожь.
Не надо.
Они помолчали, сидя в черной, как уголь, темноте под кустами.
Потом мать сказала:
– Как же я о тебе узнаю, Том?
Вдруг убьют, а я ничего не буду знать?
Или искалечат.
Как же я узнаю?
Том невесело засмеялся.
– Может, Кэйси правду говорил: у человека своей души нет, а есть только частичка большой души – общей… Тогда…
– Тогда что?
– Тогда это не важно.
Тогда меня и в темноте почувствуешь.
Я везде буду – куда ни глянешь.
Поднимутся голодные на борьбу за кусок хлеба, я буду с ними.
Где полисмен замахнется дубинкой, там буду и я.
Если Кэйси правильно говорил, значит, я тоже буду с теми, кто не стерпит и закричит. Ребятишки проголодаются, прибегут домой, и я буду смеяться вместе с ними – радоваться, что ужин готов.
И когда наш народ будет есть хлеб, который сам же посеял, будет жить в домах, которые сам выстроил, – там буду и я.
Понимаешь?
Фу, черт! Я совсем как наш Кэйси разглагольствую.
Верно, потому, что много о нем думал все это время.
Иной раз будто вижу его перед собой.
– Нет, не понимаю я, о чем ты говоришь, – сказала мать. – Не разберусь.
– Я тоже еще не во всем разобрался, ма, – сказал Том. – Такие у меня мысли, вот я их тебе и выложил.
Когда сидишь на одном месте, столько всего в голову лезет… Ну, тебе пора.
– Возьми деньги.