– Да я…
Миссис Уэйнрайт высунула голову из-за брезента.
– Вы уже знаете? – спросила она.
– Да.
Только что узнали.
– Ах ты господи!
Сейчас… сейчас бы пирог испечь… пирог или еще что.
– Я заварю кофе, можно испечь блины, – сказала мать. – У нас сироп есть.
– Ах ты господи! – воскликнула миссис Уэйнрайт. – Я… подождите, я сахару принесу.
К блинам – сахару.
Мать сунула хворост в печь, и он быстро загорелся от углей, оставшихся после дневной топки.
Руфь и Уинфилд выползли из-под одеяла, точно раки-отшельники из своих раковинок.
Первые несколько минут они вели себя скромно, стараясь разведать – прощены им недавние преступления или нет.
Убедившись, что никто их не замечает, они осмелели.
Руфь пропрыгала на одной ножке через всю половину вагона, не касаясь стены.
Мать сыпала муку в чашку, когда Роза Сарона поднялась по доскам в вагон.
Она выпрямилась, опершись о косяк, и с опаской подошла к матери.
– Что случилось? – спросила она.
– А у нас новость! – кричала мать. – Сейчас будет пир в честь Эла и Эгги Уэйнрайт. Они решили пожениться.
Роза Сарона застыла на месте.
Она медленно перевела взгляд на Эла, который стоял красный, смущенный.
Миссис Уэйнрайт крикнула из своей половины:
– Я сейчас. Только наряжу Эгги в чистенькое платье.
Роза Сарона медленно повернулась, подошла к широкой двери и спустилась вниз.
Ступив на землю, она медленно побрела к речке и к бежавшей вдоль нее тропинке.
Роза Сарона шла туда, куда не так давно ходила мать, – в заросли ивняка.
Она стала на колени и пробралась на четвереньках в самую гущу.
Ветки царапали ей лицо, цеплялись за волосы, но она не замечала этого.
Она остановилась только тогда, когда ветки оплели ее со всех сторон.
Она легла на спину.
И почувствовала, как шевельнулся ребенок у нее во чреве.
На матраце в углу темного вагона зашевелилась мать. Она откинула одеяло и поднялась.
В открытую дверь лился слабый, чуть сероватый свет звезд.
Мать подошла к двери и остановилась, глядя на поляну.
На востоке звезды бледнели.
Ветер мягко шуршал в зарослях ивняка, а от речки доносилась тихая болтовня воды.
В палатках еще спали, но около одной уже горел небольшой костер, и у костра грелись люди.
Мать видела их лица, освещенные неровным огнем, видела, как они потирали руки, а потом, повернувшись, заложили их за спину.
Мать долго смотрела на поляну, переплетя пальцы на груди.
Порывистый ветер то налетал, то уносился дальше, в воздухе чувствовалась близость первых заморозков.
Мать вздрогнула и тоже потерла руки.
Бесшумно ступая, она вошла в вагон и нашарила около фонаря спички.
Створка скрипнула.
Она поднесла спичку к фитилю, дала ему разгореться синим язычком и вывернула желтое кольцо огня.
Потом подошла к печке, поставила на нее фонарь и, наломав хрупкого хвороста, сунула его в топку.
И через минуту огонь с ревом взвился в трубу.
Роза Сарона тяжело перевернулась на бок и села.
– Я сейчас оденусь, – сказала она.
– Полежала бы немножко, еще холодно, – сказала мать.
– Нет, я встану.