И по сию пору, наверно, осталась.
Мы не смывали.
Я пришел туда и положил руку на землю, которая впитала отцовскую кровь. – Он запнулся. – Вы думаете, я тронутый?
Джоуд все поворачивал куски мяса, и взгляд у него был глубокий, сосредоточенный.
Кэйси подтянул колени к подбородку и смотрел в огонь.
Шагах в пятнадцати от людей, аккуратно обвив хвостом передние лапки, сидела насытившаяся кошка.
Большая сова с криком пролетела над костром, и огонь осветил снизу ее белые перья и размах крыльев.
– Нет, – сказал Кэйси. – Жизнь у тебя сейчас бесприютная, но ты не тронутый.
Маленькое, туго обтянутое кожей лицо Мьюли словно окаменело.
– Я положил руку на ту самую землю, где и по сию пору есть отцовская кровь.
Вижу, он будто рядом со мной, и дыру у него в груди вижу, и чувствую, как он дрожит, а потом повалился и руки и ноги вытянул.
В глазах муть от боли, потом затих, и глаза стали ясные… и вверх смотрят.
Я был еще совсем мальчишкой, сижу рядом с ним и не плачу, не кричу, сижу молча. – Он дернул головой.
Джоуд медленно поворачивал кусочки мяса. – Потом зашел в комнату, где родился наш Джо.
Кровати уж нет, а комната как была, так и стоит.
Да, того, что случалось в этих памятных местах, никуда не денешь, оно там и останется.
Здесь родился наш Джо.
Открыл рот, ловит воздух, а потом как закричит – за милю было слышно, а бабка стоит рядом и приговаривает:
«Ах ты мой красавчик!»
Так внуку радовалась, что за один вечер три чашки разбила.
Джоуд откашлялся.
– Ну, давайте есть, что ли.
– Пусть прожарится как следует, дай ему подрумяниться до черноты, – сердито сказал Мьюли. – Мне поговорить охота.
Я уж давно ни с кем не говорил.
Тронутый я, ну и пусть тронутый, и дело с концом.
Слоняюсь по ночам с фермы на ферму, точно призрак на погосте.
К Питерсам, от них к Джейкобсам, к Рэнсам, к Джоудам. Дома стоят темные, точно крысиные норы, а ведь было время – гости съезжались, танцевали.
Моления, крик, шум во славу божию, свадьбы играли – и все здесь, в этих самых домах.
Оглядываюсь вокруг себя, и хочется мне пойти в город и перебить там кого следует. Прогнали отсюда людей, запахали землю тракторами, а что они с нее получат?
Что они такое возьмут, чтобы сохранить свои «минимальные прибыли»?
Они возьмут землю, на которой истек кровью мой отец. Здесь родился Джо, и я здесь ночью под кустами сопел, как козел.
Что они еще получат?
Земля истощенная.
У нас уже сколько лет плохие урожаи.
А эти сволочи в конторах – они взяли и ради своих «минимальных прибылей» разрубили людей на две половины.
Человек сливается воедино с тем местом, где живет.
А когда мыкаешься по дорогам в забитой всяким скарбом машине, тогда ты не полный человек.
Ты мертвец.
Тебя убили эти сволочи. – Мьюли замолчал, но его тонкие губы все еще шевелились, грудь тяжело вздымалась.
Он сидел, глядя на свои освещенные огнем руки. – Я… я уж давно ни с кем не говорил, – тихим, извиняющимся голосом сказал он. – Все слонялся с места на место, точно призрак на погосте.
Кэйси подсунул длинные доски в костер, огонь лизнул их и снова взметнулся вверх, к подвешенному на проволоке мясу.
Стены дома громко потрескивали, остывая в ночном воздухе.
Кэйси спокойно проговорил:
– Надо повидать людей, тех, что снялись с места.
Чувствую, что мне надо повидать их.
Им нужна помощь, – не проповеди, а помощь.
Какое уж тут царство божие, когда на земле нельзя жить?
Какой уж тут дух святой, когда людские души поверглись в уныние и печаль?
Им нужна помощь.
А жить они должны, потому что умирать им еще нельзя.